Глава 5
Фортуна…
Он был устрашающе-красив. Так красивы отвесные скалы и безлунные ночи, так манит скорость лихой скачки и корабельный шторм. Он был величественным и опасным настолько же, насколько притягательным.
Я, наивная, полагала, что лицо его искажено сетью морщин, что залегли глубоко в складках рта и приклеивают недвижимую ухмылку. Что лоб его низок и широк, и давит на маленькие глаза, которые, разумеется, горят красным огнем, как и положено злодею.
Но он внушал ужас совсем иным.
Глаза цвета оникса действительно горели, но не гневом, а насмешкой, словно он наблюдал не за испуганной прислугой, а за цирковой мартышкой. Пронзительные, острые – столь темные, что сливались со зрачком, и под их взглядом я почувствовала себя раздетой и безоружной.
Но даже не это пугало больше всего.
Перечеркивая искусительный облик, через всю щеку от середины левого глаза к углу челюсти тянулся глубокий шрам. Страшный. Жестокий. Будто кто-то сделал надрез, чтобы снять с него кожу, но не смог.
Не похожий на изнеженных лордов с лощеными волосами и свежим румянцем, он обладал иным серьезным и выдержанным великолепием. В лице его читались стать и опыт, которые непременно перекраивают внешность каждого, кого коснутся превратности судьбы. Черные, как вороново крыло, волосы, были убраны в низкий хвост, а один уголок губ вдруг поднялся в усмешке, сминая шрам.
– Боишься? Неужели настолько уродлив?
Низкий голос с хрипотцой отозвался внутри волнением. Прежде чем сообразила, могу ли отвечать милорду, экономка выдернула из стыдливой нерешительности:
– Джесс сейчас приготовит все необходимое и подаст чай, ваше сиятельство.
Другой подсказки было не нужно, и я со всех ног пустилась прочь.
Сердце отплясывало в бешеном ритме, пока я торопливо накрывала небольшой столик у окон библиотеки. Хоть это я умела делать безупречно, поскольку сама когда-то была чрезвычайно капризной аристократкой, движения сотрясались суетливостью. Два мужских голоса начали приближаться откуда-то из глубины книжных стеллажей. Закончив разглаживать последнюю белоснежную салфетку, я прислонилась к стене и опустила голову.
– И вот ради таких моментов и стоит жить! – смеялся незнакомый голос.
– Будь все безрассудны, как ты, Ричард, этот мир давно бы сгинул в водах Ганга, – ответил граф Одерли, прежде чем джентльмены вышли из-за стеллажа и заметили меня.
Я присела в поклоне. Ричард, кем бы он ни был, присвистнул.
– Ты говорил, мы перекусим с дороги, сменим одежду и поедем в город. Про пир ни слова не было!
– Я все уберу, если милордам неугоден обед, – посмела сказать я, не поднимая глаз.
– Не стоит, – отозвался низкий голос. – Не помню, чтобы в библиотеке накрывали так. Мы отобедаем.
Когда звук шагов приблизился к столу, я поспешила отойти и затеряться среди мебели. Душа разделилась надвое – одна ее часть вопила от ужаса, вторая же, рациональная, – от радости. У меня появилась возможность подслушать графа в первый же день его приезда.
Несколько минут молчания, прерывающиеся звоном столовых приборов, дали время прийти в себя. Разжав наконец ладони, я посмотрела на джентльменов.
Жестокий Граф, что сидел по левую сторону от стола, был гораздо выше своего друга – его прямая осанка и безупречные манеры сразу выдавали человека высокородного. Ричард на его фоне выглядел простовато и развязно – поза его была расслаблена, спина сгорблена, нога закинута на ногу. Он с наслаждением смаковал мясо перепелок, не стесняясь разделывать их руками.
Господа сидели слишком далеко, но даже с такого расстояния бросалась в глаза золотистая кожа Ричарда. Он был смугл и поджар, а черные, как смоль, волосы, были коротко стрижены не на английский манер.
Никогда не видела людей внешности столь… необычной, – нахмурилась я. – Откуда он? И кем приходится графу?
К счастью, закончив с блюдами, они завели беседу, а у меня появился повод подойти ближе, чтобы убрать посуду. И подслушать.
– Ну, каков теперь план? – спросил Ричард.
– До Рождества успеем наведаться в Глостершир и Уорикшир.
– А на Рождество что?
– Ты знаешь.
– А-а-а… – задорно протянул Ричард. – Точно. Совсем забыл, что милорд Одерли у нас гостеприимный помещик.
– Не называй меня так.
– А ты не злись! Вот увидишь, пригожусь тебе, когда весь английский сброд соберется под одной крышей и начнет проклинать тебя за необходимость тащиться на юг через всю страну. – Разулыбавшись, Ричард подмигнул графу.
Тот бросил на него злой взгляд исподлобья, а я поспешила унести грязную посуду, кусая губы оттого, что не узнаю продолжения.
Его сиятельство будет давать рождественский бал? Он же нелюдим? И кого это Ричард назвал английским сбродом?! Зачем ему в Глостершир и Уорикшир?
Я вернулась спустя пару минут, и граф сразу же обратился ко мне:
– Подай чаю, Джесс.
Коротко кивнув, поспешила исполнить приказ. Пристальный взгляд его касался меня сквозь одежду, от этого смущение разлилось дрожью в пальцы, сжимающие фарфоровое блюдце. Чашка едва заметно покачнулась и тихо звякнула.
– Простите, милорд, – пискнула я.
– Не стоит. Ты прибыла во время моего отъезда?
– Все так, милорд.
– Где служила до этого?
– Личной горничной у вдовствующей леди Уиллоби, милорд.
– Леди Уиллоби… Лорд Уильям Уиллоби, из Йоркшира, ее сын?
– Так и есть, милорд.
– И нравилось служить госпоже?
– Очень.
– Отчего же ушла?
Серебряная ложечка замерла над блюдцем. Это похоже на допрос. Нет, это он и есть. Он проверяет меня, значит… Самое время солгать.
Лгать я научилась мастерски и за годы службы успела поделить само понятие лжи на четыре вида.
Первый – безобидная ложь, соскальзывающая с уст легко и непринужденно. Это ложь о причинах опоздания, жалость за отсутствие неприятной тетушки на званом ужине, комплимент красоте чужих младенцев или безвкусным интерьерам. Безобидная ложь не вредит – даже желательна для поддержания шатких порядков.
Второй – сокрытие. Когда мы раскрываем одну сторону вопроса, намеренно скрывая от собеседника другую. Мы желаем подсветить выгодные нам сведения, и такая ложь уже способна нанести вред.
Третий – классическая ложь. Мы выдаем желаемое за действительное, белое за черное, вводим в заблуждение и откровенно врем. Такая ложь требует особого искусства, умения засыпать деталями столь правдоподобными, чтобы у человека и сомнений не осталось, что лошади подхватили какую-то хворь, а не были проданы из-за денежных затруднений.
И четвертый – самый жестокий и болезненный. Притворство. То, что разрушает изнутри, перекрывая доступ к воздуху, заставляет раствориться в вымышленных именах и историях, пока не позабудешь того, кем ты когда-то был.
Это то, чем занимаюсь я последние четыре года. Каждый. Божий. День.
Я сморгнула оцепенение, возвращаясь к столу в библиотеке. Не сомневаясь в том, что солгу убедительно.
– Госпожа Уиллоби – добрая хозяйка, милорд. – Я рассталась с ложечкой и принялась сжимать ткань передника, изображая глубочайшие переживания. – У нее веселый нрав и, несмотря на почтенный возраст, в ней столько жизни, что юные девицы позавидовать могут. Она редко бранилась, но всегда по делу, и разговаривала так… прямо, и… Забавно. Но, к сожалению… – Голос дрогнул. – Госпожа заболела, и сильно. Было тяжело видеть, как всегда жизнерадостная леди Уиллоби остается прикованной к постели, но я была рядом каждую секунду. Пока… Пока она не решилась уехать к сыну. Хотела там провести свои последние дни, хотя, милорд, я ежедневно молюсь о ее выздоровлении. Но меня она в Йоркшир брать отказалась. Сказала, что не дело мне, юной девице, просиживать днями у постели больного. Что я должна дальше идти, усердно трудиться и служить молодым.
Глаза его замерцали прищуренным интересом, и я тут же опустила голову. Нельзя на него смотреть. Эти глаза могут дергать струнки волнения где-то под ребрами, они пугают и…
– А как тебе здесь, в Дарктон-Холле?
– Благодарю, милорд, мне не на что жаловаться.
– Это пока, – усмехнулся он. – Можешь идти. И пришли сюда Констанцию.
Я коротко поклонилась и поспешила прочь из библиотеки. Внутри головы пульсировали восклицания: «Проведай Джека! Найди миссис Клиффорд! Запомни Глостершир и Уорикшир! Ты видела графа! Видела его!»
Шаги попадали в беспорядочный ритм мыслей. Ликование вперемешку со страхом разрывали грудную клетку, и я была этому даже рада – так у тела совсем не осталось места для тягучего смущения, в которое затянули глаза милорда.
С наступлением ночи, лежа под дощатым чердаком и лунными лучами, я пыталась разложить все новые сведения по полочкам в голове, пока не услышала его.
Тоненькой, едва слышной мелодией, в стенах Дарктон-Холла завыл призрачный плач.
