Глава 3
Батаня тихо выл на одной ноте. Все-таки он умел издавать звуки, но я предпочел бы так никогда этого и не узнать.
Они были все мертвые.
Банник лежал за уже совсем остывшей каменкой. Обычно банники были щуплыми, сухими от вечного жара, но зато с лоснящейся и кудрявящейся от пара шерстью. Этот тоже был кудлатый, но толстенький, что молодой боровок. Неудивительно – баню в гостевой хате топили редко, вот и жировал хозяин холодной бани, чтоб не мерзнуть.
Дворовой умер совсем недавно. В темноте под крыльцом его легко было принять за небольшую собаку со стоящими торчком ушами. Чтобы достать его крепенькое поджарое тельце, пришлось разобрать несколько досок. Батаня помог расшатать крепко сидящие гвозди – все-таки крыльцо было частью дома. Хотя все, что было обнесено забором, отчасти являлось частью дома, и домовые над всем так или иначе хозяйствовали, но все-таки настоящее чудовство творить могли только внутри самой хаты.
Что делать дальше, я не знал. Так и сел на разоренное крыльцо, аккуратно положив рядом на сухие доски три трупа местных чудиц. Батаня спрятался в сенях и выл там жалобно и страшно.
– Ну полно те… – сказал я ему, не выдержав.
Будь он ребенком или животным каким, я бы, конечно, обнял его, попытался приласкать. Но порожденья чуди чудоеевых рук боялись, – даже расчесывая густую шерсть, я старался трогать ее только серебряным гребнем. А все потому что чудь на нашу кожу налипала, как сухая земля на разлитый мед, да смывалась потом водой безвозвратно.
Зайдя в сени, я спустил пониже рукава рубахи и сквозь ткань взял-таки Батаню на руки. Он не был ни детенышем, ни каким-то слабеньким чудовым духом, так что, обнимая его, я опасался, что поступаю неправильно – а коли осерчает на меня мой помощник, что делать мне тогда?..
Батаня не осерчал, но обниматься не стал. Замер в моих руках да затих наконец-то. Постояв немного, я отнес его на полати и сел рядом.
– Что делать-то надобно? – спросил, собравшись с духом. – Негоже их под открытым небом оставлять. Будь они людьми – схоронил бы. А с ними – не знаю, что делать.
Батаня молчал. Я почему-то думал, что, издав наконец-то хоть какие-то звуки, он со мной заговорит, но нет. Посидев немного не двигаясь, он вдруг запустил покрытую мехом ладошку себе в шерсть, собрал немного чуди и… размазал ее по моей руке. А потом показал на чистую руку и кивнул на сени.
– На них нет чуди! – запоздало осенило меня.
И правда. На шерсти умерших чудиц не горело ни единой синей искорки. Это было странно. «Чертовски странно», как говорили в Бесчудье. Здесь у нас черти да бесы были лишь разновидностью чудищ, изредка вырастая до чудовищ. Одни из многих. Тем удивительнее, что в иномирье именно чертей поминали постоянно, в то время как про остальных будто и забыли вовсе.
– Успел собрать кто-то? – подумал я вслух, мысленно возвращаясь к загадке. – А умерли тогда почему?..
Тут Батаня снова поднял на меня глаза и выразительно провел лапкой по тому месту, где в слошном мехе должно быть горло.
– Убили?.. – выдохнул я изумленно. Несмотря на очевидные, наверное, подсказки, нужный вывод сделать не получилось: уж больно невероятным казалось предположение. Ну правда, чудиц – и убили? Никогда о таком не слыхивал.
Но в желтых глаза Батани, которые я, кстати, видел не так уж и часто, не промелькнуло ни тени сомнений. Убили – и банника, и дворового, и суседку.
– И что делать-то теперь?.. – впервые за последние полвека я был готов схватиться за голову. – С местными поговорить надо. Со Старостой и с домовым его. И баганом с табунником.
Батаня согласно кивнул и сложил лапки, жестом показывая – мол, спать ложись.
– Да какой уж спать… – пробормотал я.
Но спать и правда было нужно. Завтрашний день обещал быть насыщенным. И все-таки, прежде чем улечься, я снова сходил на улицу и убрал тела чудиц под крыльцо. Никакой зверь их не тронул бы, а человек – не увидел, но казалось мне неправильным оставлять домовых смотрителей под открытым небом, заслоненным одной лишь крышей без стен.
И все-таки, наверное, надо будет их как-то похоронить. Не по-людски это – оставлять все как есть, да и не по-чудьи тоже. Наверняка обряд какой был, да только я его не знал. Чудодей-то я всего три десятины, вековой мудрости пока не набрался.
Спал я плохо. То ли от страха, то ли не желая тратить чудь на место, где убили собрата, Батаня собрал все чары и окутал ими только лишь полати над моей головой. Сам же он забрался в свою скудельницу, туесок с которой я поставил здесь же, возле подушки, и просидел в ней всю ночь, шумно ворочаясь.
Я же провел остаток ночи в неуютной дреме, которая часто настигала меня, случись нам с Батаней ночевать в лесу или в поле, но никогда раньше – под надежной, казалось бы, защитой деревянных стен справной хаты.
Утром мы через силу позавтракали уже вполовину не такой вкусной снедью – без суседских чар мясо заветрилось, высохло, простокваша скисла еще сильней, став неприятно теплой, а рыбный пирог начал не слишком приятно попахивать, и собрались в дорогу.
Тревожить людей с раннего утра чудской жутью я не хотел, а потому отправился на пастбище, прихватив туесок с Батаней с собой. Обычно я оставлял его в хате, чтобы не таскать лишнюю тяжесть за собой. Но сейчас я просто не мог оставить моего друга в доме, где безжалостно расправились с такими же, как он, чудицами.
Рассвет еще только занимался, а деревня уже жила своей обычной жизнью. Кричали петухи, хлопотали бабы, мужики собирались кто в поля, кто на реку. Почти в каждом дворе стояла оседланная или запряженная в телегу лошадь, и я украдкой рассматривал их, проходя мимо. Самую паршивенькую бы мне… Можно даже слепую, чтобы Батаню моего не видела. Или на голову дурную, чтобы не понимала, что такое чудь.
Люди меня не замечали. Небольшая щепотка чуди на одежду, короткий заговор – и отводили глаза чары, покуда я сам с человеком не заговаривал. В деревне-то, может, такие уловки и ни к чему были, да только не любил я, когда меня разглядывали и вопросы лишние задавали. Чарами этими, кстати, любые чудища пользовались независимо от размера, и это еще раз доказывало, что мы, чудодеи, недалеко от них ушли.
Запоздавшая скотина еще выходила со дворов, спеша присоединиться к стаду, и я пошел за большой неторопливой коровой. Она чувствовала нас, все косилась то на меня, то на мой туесок, но шаг не ускоряла. Надо будет попросить вечером у Старосты крынку живого молока – дюже его Батаня уважал. Да и я не отказался бы, тем более что простокваша безнадежно испортится к вечеру.
Многие люди считали, что баганы, покровители скота, рогатого и не очень, живут в коровнике – у каждого свой, как дворовой во дворе или банник в бане. Но это было не так. Баган, как и вазила-табунник, были по одному на стадо и на табун. Коли коров в деревне было мало или жили они постоянно в хлеву, то баган мог и вовсе не поселиться в том селении, а если поселялся, то был слабым, бестелесным. А вот когда коровы, козы да овцы каждый день в общее стадо сбивались, а лошади скакали по полям да взгорьям в общем табуне – вот тогда эти чудицы в силу входили, даже порой до чудовищ дорастали, если животины много было.
Здесь, как и говорил Староста, на стадо было любо-дорого посмотреть. Толстые гладкие коровки, здоровенькие все, чистенькие, шли по улицам бесконечным потоком в перезвоне болтающихся на шее колокольцев. Утром – в поле, вечером – домой. Каждая коровка знала, где ее родной хлев, никогда не забывала, куда свернуть, даже если вдруг по темноте возвращалась, припозднившись – то была багана наука. Поутру соберет всех, повечеру разведет.
Ничего необычного я не замечал. Деревня как деревня, коровы как коровы. Разве что погода нынче подкачала – серо все было, того и гляди дождь пойдет. Утопающая в росе трава парила туманом, а сверху его напитывала неприятная влажная морось из низких плотных облаков. А вот коровам погода нравилась – было уже достаточно холодно и влажно, чтобы летучий кусачий гнус попрятался или вовсе успел сгинуть, но еще недостаточно зябко, чтобы искать тепла в хлеву.
На большое поле за околицей я вышел раньше паренька-пастуха, едущего без седла на низенькой толстенькой лошадке. Та явно была не рада прогулке и еле-еле плелась, понурив голову. Парнишке же, вестимо, только недавно доверили целое стадо – он внимательно следил за коровами, пересчитывал их, шевеля губами, и верно не заметил бы меня, даже не будь на мне взгляд отводящих чар.
Пройдя поле до середины, я остановился посреди сочного хруста, чавкания и фырчания – голодные животные стремились набить по-осеннему сочной травой огромные желудки, – снял туесок и полез за каплями с чудью. Ну и проверить, как там Батаня, тоже не мешало.
Домовой мой спал – не знаю, сомкнул ли он глаз этой ночью, но в безопасности своего туеска явно провалился в сладкую дрему, едва мы вышли за порог. Когда-то он привыкал к временному жилищу долго, с трудом и неохотой. Но все-таки привык, а с годами и вовсе стал считать скудельницу больше домом, чем моя собственная хатка на краю заповедной чудской рощи.
Некстати вспомнив родной дом, я с тоской поглядел на заговоренный камень, благодаря которому дорога домой всегда была легче и быстрее в несколько раз, чем любая другая, и потянулся за пузырьком с каплями.
Оглушительный нечеловеческий рев разнесся по туманному полю, заставив Батаню проснуться и высунуться из горла горшка, отбросив тяжелую глиняную крышечку, а меня – резко выпрямиться, оглядываясь.
Рев повторился снова – то ли рык, то ли крик, то ли… Тут я расслышал в ужасном звуке четкое «му-у-у-у», и меня пробрал холодный пот. Местного быка я уже видел. Огромный, черный как смоль, с длинными извитыми рогами. Он явно был немолод и успел нагулять и перекатывающиеся под лоснящейся шкурой мышцы, и жирок, добавляющий и без того тяжеленной туше объем и вес, и опыт, позволяющий без страха кидаться на любого противника.
Холодея от страха, я метался взглядом по коровьим телам, ища черную бычью шкуру, а потом услышал его – звук вспахиваемой копытом земли.
«Бежать!» – завопило мое нутро, и я схватил туесок, вместе с ним вскакивая на ноги.
А в следующую секунду я наконец-то понял, где находился бык. По стремительно приближающемуся топоту тяжелого коровьего галопа.
У меня были сильные ноги – я привык много ходить. Но бежать на скорость, задыхаясь от ужаса, не чувствуя ног, не видя спасения… В поле не было ни деревьев, ни ям. Где-то там за туманом высился частокол деревенской оградки, а за ней начинались незнакомые пока что дворы – но как добежать до них? Как опередить пусть не чудское создание, творящее зло с помощью своих чудовских чар, а вполне обычное, мирское, но отчего-то злое именно на меня?..
В груди больно жгло, ноги онемели, но я этого не замечал – я слышал, чувствовал, как из огромных ноздрей за моей спиной толчками вырывается воздух в такт скачкам огромного тела, как разлетается под острыми копытами земля, и что все это происходит все ближе и ближе ко мне.
Что же делать?! Свернуть в высокую траву? Я не пробегу там и метра. Упасть навзничь? Бык затопчет меня или поднимет на рога. И Батаня… Батаня же еще… Едва не вскрикивая от отчаяния, я стащил со спины туесок – и когда только успел закинуть лямки на плечи?.. И отбросил его в сторону. Бык не обратил внимания на летящий предмет, а я как мог прибавил скорости без лишнего веса. Бежать было уже недалеко. Вот только понимал я: не успею. Не добегу.
На глаза навернулись слезы. От страха, от злости, от бессилия. И от ужасного томительного ожидания – вот сейчас, уже сейчас меня настигнут, проткнут, затопчут, уничтожат…
Громкий крик, и снова топот копыт – на этот раз резкий, легкий. Он отвлек, заставил обернуться. И уставшие ноги немедленно запнулись о траву.
Падение вышибло дух, но я был почти рад, что все закончилось. Может быть, я еще сумею откатиться в траву, зарыться в нее, отползти…
– Аааа! – резанул по ушам новый крик прямо за спиной. – А-а-ну! Ни-зя, кому говорю! А-ну п-шшол! Быр-ра!
Обиженное грозное мычание было ему ответом, а я наконец-то обернулся.
Парень на уже совсем не сонной лошаденке заслонял меня от тяжело дышащего быка и махал на него руками.
– П-шол, п-шол! – все повторял он громко. – Давай-давай!
«Как вовремя…» – подумал я и без сил раскинулся на траве, глядя в хмурое серое небо.
Нужно было встать, найти туесок с Батаней, убедиться, что он не расшибся. Поблагодарить спасителя. И закапать наконец в глаза капли, чтобы понять, что здесь только что произошло. Потому что ни в каком мире не нападают животные на чудодеев.
Никогда.