Глава 3: Стеклянный взгляд
Воздух в квартире был неподвижным и безвкусным, как всегда. Кондиционер беззвучно выжигал из него все живое, оставляя лишь стерильную прохладу, пахнущую озоном и пластиком. Хани стояла посреди гостиной, бесцельно глядя на пылинки, пляшущие в луче света из окна. Она только что вернулась из дома детства, и на ней словно остался налет той самой затхлости, прилипчивый и тяжёлый. Казалось, мельчайшие частицы пыли с того чердака впитались в волосы, въелись в кожу, в самую душу. Она механически потерла пальцы, пытаясь стереть это ощущение, но оно не пропадало.
Рука инстинктивно потянулась к сумке, висевшей на спинке стула. Пальцы нащупали под тонкой тканью твёрдый, ребристый корешок. Книга. Её существование здесь, в этом современном, выхолощенном пространстве, казалось чудом, анахронизмом. Прикосновение к нему вызывало странное, двойственное чувство – нечто среднее между щемящей тревогой и смутным, едва уловимым обещанием чего-то, что она боялась даже назвать надеждой.
И в этот момент, словно почувствовав её минутную слабость, зазвонил телефон. Резкая пронзительная трель, от которой она вздрогнула всем телом, хотя и ждала этого. Она всегда ждала этого звонка, в глубине души. На экране горел неизвестный номер. Обычно она бы не стала отвечать, отправив в забвение одним движением пальца. Но что-то – может, остаточная нервозность от визита в старый дом, может, липкое предчувствие, подползшее из глубины подсознания, – заставило её поднести холодный стеклянный прямоугольник к уху. Может, дело было в книге, лежавшей в сумке. Её тяжесть, её физическое присутствие создавали иллюзию тыла, некоего оплота, из которого можно было принять этот бой.
– Алло? – её собственный голос прозвучал хрипло и неуверенно.
– Мисс Хани. – голос с другой стороны был низким бархатистым и нарочито спокойным. Он тёк, как густой чересчур сладкий мед, и от этого было ещё неприятнее. Каждое слово было выверенным, отполированным, как галька на морском берегу, но где-то на самых высоких, почти ультразвуковых частотах сквозил едва уловимый, стеклянный скрежет, царапающий слух, будто по поверхности идеального льда проводят осколком стекла. Это был голос, который знал себе цену и знал, что его слушают. Голос, который был инструментом и оружием одновременно. Голос мистера Сирена.
У неё перехватило дыхание. Она не слышала его с тех пор, как подписывала бумаги после… после всего. После похорон, после того как мир рухнул, и он появился, как воплощение холодной, неумолимой реальности, с папкой документов и выражением вежливого, непробиваемого безразличия на лице.
– Я рад, что застал вас, – продолжал он, не дожидаясь ответа, его тон не оставлял сомнений, что это не просто вежливость, а констатация факта. – Нам необходимо встретиться и обсудить некоторые невыполненные обязательства.
– Какие обязательства? – выдавила она, и собственный голос показался ей писклявым и слабым, голосом испуганного ребёнка.
– Обязательства вашего отца, мисс Хани. Перед компанией и передо мной, – он сделал небольшую, но ощутимую паузу, давая словам просочиться в сознание. – Вы же понимаете, такие вещи не исчезают просто так. Они… переходят по наследству, – в его голосе прозвучала лёгкая, ядовитая улыбка, которую она ясно представила себе – тонкие губы, чуть тронутые в уголках. – Обещания, данные им. Проекты, в которые были вложены значительные средства. «Сияющие башни», которые так и остались на бумаге всего лишь красивой концепцией. Вам ведь знакомо это выражение, не так ли?
Сердце у Хани ушло в пятки, а потом с силой ударило где-то в основании горла, заставив сглотнуть комок сухого ужаса. «Сияющие башни» – это была его старая, давно забытая, почти детская мечта – проект жилого комплекса, который должен был быть не просто коробками из бетона и стекла, а чем-то прекрасным, светлым, оазисом для людей, с висячими садами, автономной энергетикой и фонтанами, в которых играли бы дети. Она помнила, как он чертил первые эскизы с горящими, одержимыми глазами, развешивал их по стенам кабинета, говорил о «гармонии пространства и души». И она помнила, как эти глаза постепенно тухли, сталкиваясь с жёсткими, безликими цифрами, отчётами и циничными, «рациональными» советами Сирена «снизить издержки», «увеличить плотность застройки», «убрать эти архитектурные излишества».
– Я… я не имею к этому отношения, – прошептала она, сжимая телефон так, что пальцы побелели.
– О, ещё как имеете, мисс, – медленно, растягивая слова, проговорил он. – Вы – его единственная наследница. И сейчас вы, полагаю, занимаетесь разбором его… имущества, – он снова сделал паузу, и Хани почувствовала, как по спине пробегают мурашки. – Я думаю, нам с вами точно есть что обсудить. Встретимся завтра, в десять, в моем офисе. Не опаздывайте.
Он положил трубку, не попрощавшись и не оставив пространства для возражений. Хани стояла с телефоном у уха, слушая короткие безразличные гудки. В ушах звенело, а воздух в квартире, ещё минуту назад казавшийся стерильным, внезапно показался ей спёртым, ядовитым и невыносимым. Ей нужно было на улицу. Сейчас же. Иначе эти стены сомкнутся и раздавят её.
Она, почти не помня себя, накинула первое попавшееся пальто, схватила сумку, не глядя сунула в неё книгу, и выбежала из квартиры, чуть не забыв ключи. Спускаясь на лифте, ей казалось, будто стенки кабины сжимаются, зеркала искажают её бледное отражение. Ей казалось, что из динамиков доносится тот самый медовый голос. Это была паника. Чистая, знакомая, ужасающая паника, подползающая к горлу холодными щупальцами.
Улица встретила её оглушительным грохотом. Гудки машин, визг тормозов, отдалённый гул стройки, чьи-то крики. Обычный городской смог, который она всегда игнорировала, сегодня казался удушающим, ядовитым одеялом. Он лез в лёгкие, в горло, смешиваясь с привкусом собственной паники, оставшейся после того звонка. Смрад бензина, раскалённого асфальта и чужой пищи из соседнего кафе вызывал тошноту.
Она почти бежала, не разбирая дороги, пока не дошла до небольшого сквера неподалёку, того самого, где они с отцом когда-то кормили уток в крошечном пруду. Уток давно не было, пруд зарос тиной. Она почти рухнула на холодную металлическую лавочку, застеленную прошлогодними листьями. Дыхание сбилось, в глазах помутнело, сердце колотилось где-то в горле. Она схватилась за край сиденья, пытаясь удержаться в реальности.
– Ну да, конечно, – прошептала она, глотая ртом спертый городской воздух. – Идиллия не могла длиться вечно, – фраза вырвалась сама собой, горькая и колючая, как всегда, её верный щит и спутник. Она-то думала, что закрыла ту главу. Что смерть отца и медленное, мучительное угасание матери – это дно, от которого можно только оттолкнуться, начать новую жизнь. Но нет: система, машина, бездушная и беспощадная, частью которой он был и которую он в итоге не выдержал, не отпускала. Она протягивала свои щупальца и к ней, требуя долги, требуя расплаты за его мечты.
Пальцы снова сами собой нашли в сумке книгу. Она вынула её, положила на колени, поверх тонкой ткани платья. Старый кожаный переплёт казался живым, дышащим островком в этом море асфальта, стекла, бетона и чужих, равнодушных глаз. Она провела ладонью по обложке, ощущая её шершавость, тепло, реальность. Потом, сделав ещё один глубокий, прерывистый, почти судорожный вдох, открыла её.
И аромат ударил в нос, настоящий, плотный, сложный: запах старой, добротной кожи, просоленного временем дерева, тёплой, чуть пожелтевшей бумаги и чего-то неуловимого, того самого, что она не могла опознать в доме, что кружил в воздухе кабинета, но был слишком слаб, слишком перемешан с затхлостью. Это же благоухание было здесь, в этой книге, заперто, как в сосуде, сохранено в своей первозданной силе. Это был запах его кабинета. Тот самый, который она безуспешно пыталась вспомнить все эти годы, стоя на пороге той комнаты. Он был здесь.
Удивительно, какой силой порой обладают запахи. Они могут быть порталами в то время и те места, где нам уже не посчастливится побывать. И вот, стоило ей вдохнуть его глубже, и городской шум вновь отступил, а вместо него в ушах зазвенела тишина Моря Шепчущих Снов, в ноздрях защекотал солёный, сладковатый воздух, пахнущий неведомыми архипелагами. Книга пахла приключением. Она благоухала тем самым кабинетом, тем самым деревом и кожей, что были для неё когда-то синонимом слова «папа».
Она погрузилась в чтение. Сначала просто чтобы отвлечься, чтобы чем-то занять ум, чтобы перекрыть голос Сирена, который продолжал звучать у неё в голове, навязчиво и ядовито. Но уже через абзац что-то начало меняться. Ей уже не приходилось заставлять себя дышать ровно, судорожно ловя воздух, – дыхание выравнивалось само, становясь глубже, спокойнее, следуя ритму строк, как будто книга задавала ему новый, здоровый такт. Слова отца, его история, созданный им мир, были глотком чистого, холодного, свежего воздуха, который смывал и сладкий яд голоса Сирена, и горечь его угроз, и едкий, удушливый смог мегаполиса.
Хани перевернула страницу. Итак, на чём она остановилась в прошлый раз?