«Огромное отвратительное существо рода человеческого, некогда изменившееся до серой мышечной массы, настырно и безумно зыркая глазищами, лезет в здание. Так и не найдя входа своего размера, решает делать подкоп. На мгновение существо уходит под землю, оставляя свету каменные ягодицы, затем выныривает из ямы, держа в ручищах полый, гладкий шар наполненный жидкостью синего цвета. По привычке жрать все что попадется, и не только людей – существо сует шар в пасть… Начало конца. Начало и конец – Альфа и Омега… А началось все совсем обыденно, совсем банально, если считать обыденным и банальным то лихолетие, и те события, которые по причине нынешних относительно спокойных времен, далеки от нас, как Луна в начале пути к Земле, но об этом также после… Начну с начала…»
Для восприятия полной картины, надо найти причину, а следствие не заставит себя долго ждать, ведь вся наша жизнь, сплошная череда причинно-следственных связей. Любое движение, поступок или слово ведет к следствию… Сейчас, когда я вспоминаю и делюсь, я понимаю это. А в том далеком 1993 году, мне всего десять лет, и я несусь на рынок за водкой для родителей. Худенький, нестриженый и грязный, в огромной отцовской куртке из потертого кожзама, ежедневно избиваемый и по три дня не кормленный, но ничем не отличающийся от многих своих сверстников в то переломное время.
Хватало в том времени всякого.
Постсоветская разруха, приведшая к тяжким последствиям, и что говорить, страшное время, беспощадное, анархичное. Время, где супротив коллективизма и дружбы народов, выставлялась вперед, разобщенность, где каждый сам за себя, наглая обособленность, сметающая преграды, идущая по головам, не знающая морали и границ. Стоит ли говорить о вылезших из ниоткуда – малиновых пиджаках, разборках, путанах, беспризорниках и повальном затуманивании обществом своих мозгов алкоголем и наркотиками? Думаю, не стоит. Потому как речь пойдет не об этом. И повествование вовсе не о лихих девяностых. Хотя, употребление моими родителями алкоголя, сыграло здесь, самую что ни на есть решающую роль.
Но начну я с преступления. Преступления, которого могло и не случиться, если бы не щенок. Но сначала нехватка денег данных отцом на спиртное, поскольку цены в девяностые росли каждый день. А вернуться домой с пустыми руками – страшнее смерти.
И сижу я, на ступенях убогого «чипка», что заполнили тогда рынки, и смотрю на себя в витрину, голодный, белобрысый волчонок, с вытаращенными, напуганными, блеклыми очами, взъерошенный и поливаемый мерзлым дождем со снегом. Я в отчаянии всматриваюсь в лица прохожих, но они сухи и враждебны. Люди плывут мимо, в тусклом, безрадостном потоке, уткнувшись взглядами себе под ноги, и лишь изредка поднимая глаза, а в них вопрос, – «Как так получилось? Мы в беде? Мы голодны и обездолены?» Но нет сейчас для них ответа. Все одинаковы. И, несмотря на напускную веселость подвыпивших, зазывающих торговцев, несмотря на потоки музыки из хаотично натыканных тут и там ларьков и танцующих вокруг них алкашей, все хмуро, напряженно, нервно. К любому из толпы поднеси спичку и будет взрыв.
Ноябрьский ветер гонит рябь по лужам, и пронизывает насквозь через тяжелую, набрякшую от воды отцовскую куртку, ноги в старых кедах промокли, но я ничего не чувствую. И дрожу не от холода, а от страха. Ведь не зажили еще раны от предыдущих приступов отцовской «любви к воспитанию». Под глазом синяк, в ушах, звон от оплеухи и зад саднит от недавнего пинка «для ускорения». Странно, но мне не жаль себя. Я давно привык так жить, – для меня голод и холод не так страшен как побои, а побои не так страшны как детский дом. В последнее время информируют меня об этом месте постоянно. Меня пугают родители, друзья родителей, и мои друзья-беспризорники, побывавшие уже там и успешно сбежавшие из застенок, и при слове «интернат» глаза их округляются в страхе, – а поскольку я мал, и лишен пока зрелого анализа, то представляется мне это заведение как пыточная. Лучше побои и лишения, чем туда!
Сиди, не сиди, а надо возвращаться домой.
При одной только мысли о реакции отца на то, что я не принес ему «лекарство» – как он называл спиртное, вгоняет в ступор, и поэтому, я не могу сдвинуться с места. С забегаловки доносится запах выпечки и жареной капусты, – я втянул его ноздрями, закрыл глаза, и побренчал мелочью в кармане. – «Эх, были бы эти деньги мои! Я бы купил беляшей…»
Воображение тут же нарисовало картины из прошлого. Из времени – до. Праздничный стол, заставленный советскими деликатесами, такими понятными блюдами как оливье, шпроты и печеная курица с картошкой. Такими понятными тогда, и такими недосягаемыми в эту минуту. Грезится мне торт, что выносится в конце, после того как все уже наелись, что режется скурпулезно и филигранно и раздается по головам. А места в животах уже нет – все сыты. И значит большая его часть соберется с тарелок и отправится в холодильник, для того чтобы полакомиться завтра. И от этого предвкушения даже спать ложиться как-то радостней.
Не открывая глаз, я нащупал на своей впалой мальчишеской груди, крестик, что подарила мне бабушка. И пока мысли мои направлены в сторону торта, пока они еще не омрачены безысходностью ситуации и осознанием предстоящей встречи с отцом, я молюсь. Делать этого я особо не умею, и не имею еще никакого понятия о Боге и вере, а потому просто загадываю желание, в конце обязательно «Аминь» и поцелуй.
И загадал я тогда, насколько помню, торт и беляшей что своим ароматом сводят мой пустой желудок с ума.
А когда я открыл-таки глаза, передо мной уже сидел он. Щенок.
С этого момента и затикала бомба. И была в этом предпосылка к преступлению. Щенок черно-белый, крупный, обычная дворняга, коих не счесть. Хвост у него толстый и крючком, но кроме хвоста ничего больше толстого, кости обтянутые кожей, мокрой кожей, он плешив и лапа подбита. То и дело он склоняет голову чтобы полизать ее, а полижет, прижимает заискивающе уши, смотрит слезящимися выпуклыми глазами – будто плачет, и елозит по грязи своим толстым хвостом. Я погладил его, а зря, не надо было его трогать, надо было бежать домой пока не поздно, пока я еще не обезумел, но поздно – погладил. Щенячий хвост забился, разбрызгивая вокруг жижу, а пес засвистел тихонько.
– Что? Голодный? Замерз? – спросил я.
Щенок привстал, прихрамывая, обернулся вокруг своей оси и ткнул холодным носом в мою руку. Я вздрогнул и вздохнул:
– Нечем мне помочь тебе, сам не лучше…
Щенок задрожал и вскинул свою лапу мне на колено. Задел карман с деньгами – гулко брякнуло мелочью. Гулко брякнуло в моей голове, словно сигнал к действию, сигнал совершить поступок, за который потом расплата. Расплата, меняющая судьбу.
И то, что только брякало, засвербило навязчивой мыслью, – «На бутылку не хватает, и так получать на орехи от отца… Я одинаково буду бит, так почему бы не за дело хотя бы?» К мыслям прибавились плачущие собачьи глаза и одурманивающие запахи из забегаловки. В минутном порыве бесшабашности и ослеплении разума, в три коротких прыжка, я преодолел ступени и достиг дверей кафе. Забежал, тяжело дыша, высыпал мелочь на щербатое блюдце и словно боясь передумать, прокричал:
– Мне беляшей! На все!
Продавщица выпучила на меня хмельные глаза, и жуя жвачку напомаженным ртом, пробурчала:
– Че орешь- то?
Не спеша, пересчитав деньги, она хмыкнула, взяла салфеткой два, и протянула мне. Я разочарован немного, но отступать некуда.
– Че орал?
Щенок все еще здесь, передвинулся на мое пригретое место и лег, свернувшись калачиком.
– По-братски! Не обижайся что мало…
Он не обиделся. Съел один из двух беляшей и смотрит влюбленными глазами. Второй быстро исчез в моем пустом животе – и все! Теперь домой! Но я уже жалею о содеянном, паника охватывает меня и тоскливо сосет под ложечкой, – «Что же я наделал? Что же теперь будет?», душа от страха ухает вниз, и стучится сердцем в животе.
Я обхватил голову руками, и зажмурился. Равнодушный ветер задувает в правое ухо, по спине бежит вода, меня трясет от холода и непонятного чувства стыда. Преступление, я совершил преступление! Вот оно.
– Эй, парень…– слышу я голос. – На, возьми!
Я открыл глаза и увидел своего отца. Это он и не он. Рядом со мной отец, но моложе и без следов алкоголизма на лице. Я опешил и сжался.
Но в руках у него пакет с беляшами и он сует его мне:
– Не наелся ведь, возьми! Больше ничем помочь не могу, крепись парень, дальше будет легче… – он потрепал меня по голове, погладил щенка.
Щенок словно узнал его, затанцевал и закружился и заскулил от радости. Затем незнакомец ушел, смешался с серой массой людей, будто его и не было. А я сидел, вздрагивая от неожиданности, словно увидел привидение, и оторопело ел беляши, не забывая подкармливать щенка, который смотрел в толпу, выискивая глазами растворившегося в ней человека.
А дальше было убийство. Мое убийство. Сначала была дорога, увязавшийся за мной Дружок, как я окрестил щенка, вечереющие улицы города, от этого не становившиеся менее людными, холод, который не было уж сил терпеть, и дождь, который не думал даже прекращаться. Потом была захламленная, провонявшая помоями и табаком прихожая. И моя слабенькая надежда на благополучный исход, ведь я ребенок и верю еще в чудеса. А вдруг забудут, куда меня посылали? А вдруг? Да и тот молодой человек, так похожий на отца, сказал, что будет легче. Но чуда не случилось, потому, как потом был тот мой отец, что пьянь подзаборная и хочет похмелиться.
Из родительской спальни, хрипло кашляя, бормоча сквозь замятую бороду ругательства, водя красными глазами в полумраке квартиры и трясясь каждой клеточкой тела, он выполз, и пошел ко мне навстречу, с протянутой рукой, как бы собираясь взять то, чего так долго ждал. Но мне нечего было вложить в эту руку. От страха и предчувствия я сжался, втянул голову в плечи и зажмурился.
– Где? – прохрипел он так близко, что я почувствовал его зловонное, угарное дыхание.
– Я потерял деньги…
На мгновение разлилась тишина. Немая, пропитанная электрическим напряжением тишина. Я приоткрыл один глаз. Отец тяжело дышит, он не верит, он осознает. И в этот момент угораздило меня икнуть. А вместе с икотой вероятно от ужаса ожидания расплаты – отрыжка. Предательский дух только что съеденных беляшей, невидимым лазутчиком, залетел в ноздри отца. И он все понял.
– Жрал? – он так близко, что борода его щекочет мое лицо, а я отстраняюсь, как привык поступать, когда он бьет меня и смотрю будто со стороны. Слышу собачий лай, это Дружок почуял неладное и пытается защитить.
– Это еще что? – шипит отец, и со всей своей непохмеленной силы, бьет собаку в живот. Дружок визжит, прячется в ногах, я наклоняюсь, пытаюсь закрыть его собой,
– Он не виноват! За что?.. – закричал было я, но не успел продолжить, потому что прилетело мне в голову, да так сильно, что странно что я еще остался в сознании. Я упал, а глаза отца помутились, злобой перекосило его лицо и через мгновение, когда гримаса стала больше походить на улыбку сумасшедшего, он продолжил методично, целенаправленно и медленно долбить в мою голову. Будто хотел расколоть ее и посмотреть что внутри. Я не кричу, только пытаюсь прикрыться руками, но это плохо помогает, ведь отец силен, несмотря на состояние, да еще и переодически оттягивает мои руки, чтобы ударить без помех.
Сквозь звон в ушах слышится шарканье. Как в тумане, словно привидение, выныривает из спальни мать. Ничего уже нет от нее прежней, полнотелой, цветущей, всегда наивно улыбающейся, теперь она изможденная непрекращающимися попойками баба, со всколоченными волосами, впалыми тусклыми глазами, и обескровленным беззубым ртом. Она шамкает что-то в мою защиту, но бессильно, ведь также боится попасть под горячую руку. Машет рукой и уходит на кухню, там включает воду, и слышится мне бормотание. Вроде, – «не лезь!», и, – «убьет ведь пацаненка!»
Экзекуция надо мной продолжается. Здесь не избиение, здесь убийство. Детоубийство. И в глазах у меня от боли прыгают уже огненные мухи, и я уже готов, согласен умереть, лишь бы все скорей закончилось и меня оставили бы в покое.
Тревожный стук кухонной двери и щуплая рука приятеля отца, тянет несмело его рукав.
– Оставь его… есть еще денежка-то, во,… смотри…
Отец медленно поворачивает голову, дыхание его прерывисто, немигающий, пустой взгляд его выхватывает купюру, зажатую в дрожащей руке.
– Оставь его…
Отец и сам уже потихоньку приходит в себя. Он устал. И глядит с облегчением на банкноту, но кряхтит и в последний раз прикладывается к моей пробитой черепушке. Решающий видимо раз, потому как я теряю сознание.
Что-то холодное и мокрое тыкается в меня. Дружок, выбравшись из угла, где он прятался все это время, поскуливая, слизывает кровь с моего разбитого лица. Взрослые уже забыли обо мне и из кухни доносятся обсуждения чего и сколько брать. Я едва приподнялся и уселся на пятую точку, облокотившись о стену. С равнодушием ощупал голову – лицо всмятку, голова трещит и все в кровище. А еще сперло дыхание и к горлу подкатывает тошнота. Я попытался подняться, привстал на одно колено, и все вокруг закружилось, запрыгало, тошнота стала нестерпимой, и меня вырвало. Злополучными беляшами, минутной слабостью, моим преступлением, за которое теперь расплата.
Меня рвало и рвало, я заблевал все полы в прихожей и опасаясь что отец вместо тряпки, вытрет их мной или собакой, открыл дверь, и выполз на лестничную клетку. И щенок рвался наружу, будто говоря, – «Бежим хозяин! Уносим ноги отсюда!»
Идти мне некуда, но потребность в бегстве есть, да и оставаться после того что случилось не представлялось возможным, и потому, скрепя сердце и поддерживая руками голову, я встаю и бегу вниз, на улицу. Мысли лихорадочно крутятся в поисках выхода из положения. Кое-как я умылся из лужи и на подгибающихся ногах поплелся подальше от подъезда, в сторону вокзала. Теперь должна быть встреча…
Небо клубится сизыми тучами, злой ветер гонит и сталкивает их, превращая в рыхлые комья. Темнеющий горизонт, мерцает лиловым и малиновым, угрожающе шелестят деревья, и я одинок, – со мной только щенок, но и в нем нет поддержки. Он также беззащитен и ранен как я. Мимо снуют прохожие, им нет до нас дела – время такое. По краю тротуара дома, в них тепло загораются окна, но дома для нас пусты, а двери закрыты. Безразличное время, глухое и слепое к таким как я.
Часть первая
Подземный город
2005 год. Время нового мира, зачатков нового формата жизни, время развития новых технологий, время нового витка в истории, время нового,… в стране, где за сверкающими витринами мировые бренды, а люди, на уикенд мотаются за границу. И модно здесь, быть волонтером, ведь милосердие и жалость к менее удачливому ближнему – в приоритете, если не у каждого, то у многих. Всего двенадцать лет прошло, и вот тебе – Бог, вера, вот тебе благотворительные организации. Бомжи и беспризорники, теперь редкие гости на улицах – прибежищем им стало сострадание человека. Повторюсь, не каждого, но многих. Коснулось это и моей семьи, после скоропостижной смерти отца, мать надела юбку в пол, косынку, и пошла в православие, а очень скоро освоившись, и меня привлекла к посещению церкви. А я и не отказывался, всячески содействовал ей, – благо не пила больше, да и ладно,…
И в этом времени я, – светлоглазый, высокий, бледный «ботаник», но интересный многим моим сокурсницам, – может по причине безупречной учебы, а может из жалости, но хочется верить, что все же благодаря правильным чертам, белозубой улыбке, и знанию лирической поэзии, – только выпустившийся из ВУЗа, и горю в нетерпеливом желании работать.
– Поедешь в командировку? Готов? – спросил начальник отдела, промокнув платком потный лоб. – Фуф, жарища! – и погрозил кулаком сломанному кондиционеру.
У стены, в ряд, сидели четверо, – начальник махнул в их сторону:
– Вот твоя команда, будешь их стажером, так сказать, – помощником по хозяйству. Они ребята опытные, подучишься пока, осмотришься…
Я сразу представил, как буду только и делать, что готовить еду, и заваривать чай.
– Но у меня красный диплом,… – начал, было я, но начальник не стал слушать.
– Так ты едешь или нет?
Я кивнул.
– Вот и хорошо! Все, идите, знакомьтесь! – он замахал руками в сторону двери. – Вылет в воскресенье, в десять утра. Билеты и деньги на довольствие у секретаря. Удачи! – и снова. – Фуф, ну и август!
Мы вышли из кабинета в прохладу коридора.
– Вано, просто грузин! – протягивая руку, представился самый молодой из четверки, и улыбнулся белозубо. – А это Семен Андреич, Стас и Василий, – просто русские! А вместе, мы легендарная четверка мушкетеров! Ха-ха!
Тот, кого представили Стасом, длинный, сухопарый мужик с бородкой, шикнул:
– Шутка уже устарела!
Семен Андреич, мягкий, рыхлый, в мешковатом льняном костюме добавил:
– Повысили его, вот и радуется, – и глядя на меня. – Недавно еще на твоём месте был…
– Алексей! – сказал я, и пожал руки своим новым знакомым. – А куда мы едем-то?
– Не едем, а летим! В Египет! Там под Сфинксом комнату нашли, надо осмотреть, запротоколировать, ковырнуть что-нибудь, пока власти Египта добро дают!
Говорили они по очереди, Семён Андрееч, Стас и Вано, а Василий молчал. Я посмотрел в его сторону вопросительно.
– Мечтатель! – объяснили мне. – Ладно, пошли к секретарю оформляться.
Легко мы познакомились, и легко я стал одним из них. Хорошие ребята, поисковики, романтики больные своим делом и заражающие окружающих, они были веселые и юморные. Выделялся только Василий – высокий, широкоплечий, с мужественным лицом, мало говорил и всегда был задумчив, но я быстро привык и к этому. Эта четверка давно колесила по миру и имела за спиной, такой багаж опыта и впечатлений, что не всегда могла держать его в себе. Все их разговоры были пропитаны различными байками, шутливыми историями, а самое главное мистикой. Все, любой поворот событий, перекраивался в таинственную сказку, наполненную пришельцами, колдунами и заговорами, но это только разговоры, на деле же они были настоящими профессионалами, фанатами археологии и высококлассными специалистами.
На сборы нам дали чуть больше недели. Я был в нетерпении. Что взять с собой? Но энергичный Вано, отдал мне свой дорожный набор, – в нём примус, набор котелков и складной мангал. Остальной инструмент, в виде различных скребков, зубил, лопаток и кистей разных размеров, мне выдали в конторе. Также, объяснили, что руководителем у нас будет некто англичанин Ричард К. и велели слушаться его во всем. (А то знаю я вас, любителей обострять международную обстановку!)
Я уже предвкушал поездку, поэтому опешил, когда плачущая мать, подала мне повестку в армию. Надо было срочно что-то предпринять. Я понимал, если попытаться сделать освобождение по здоровью, что было реально, учитывая мой диагноз, связанный с травмой головы, полученной в детстве, то это займет кучу времени. Обследования, диагностика, анализы. Поэтому, прежде всего, я решил позвонить Вано, ведь с ним мы сдружились особенно близко, видимо из-за небольшой разницы в возрасте, и посоветоваться. Этот шустрый, живой малый, найдет выход!
Вано, на том конце провода, сначала расстроился, а потом его осенило:
– Тебе к Григоричу надо, он тебе практику поставит, будет отсрочка…
Так я и сделал. Съездил в офис, и переоформился. Платить мне теперь будут меньше, но это не беда! Зато не в армию! К тому же я уже грезил поездкой, ведь никогда, до этого момента, я не покидал России. А здесь, ажно Египет! Я и раньше много читал о нем, и в университете изучал египтологию, но это лишь книги. В живую хотелось посмотреть. Да и подмывало меня ехать туда, будто кто-то приказывает, – «Поезжай! Ты непременно должен быть там!», – удивительно для меня того, ведь я еще молодой и неискушенный никакими вещими снами и параллелями, и ни к каким предчувствиям совершенно не прислушивался.
Не буду описывать путь, это долго и неинтересно, скажу лишь, что на место мы прибыли вечером, уставшие, голодные, и встретил нас местный гид, прекрасно разговаривающий на русском. Он указал места в машине, сам сел за руль, и мы покатили. Я предполагал, что нас повезут сразу на место раскопок, и очень удивился, когда автомобиль остановился возле отеля.
– Надо выспаться!
– Отдохнуть с дороги…
– И поесть, все-таки инклюзив предполагает шведский стол! – я поражался способности моих коллег говорить друг за другом.
Отель был среднего звена, немного обшарпан, с устаревшим интерьером. Номера также не выделялись из общего фона. Кровать, застелена не новым, но чистым бельем, шкаф, тумба, телевизор и стол, вот все нехитрое убранство. Молодой араб принес ужин, на удивленье обильный и вкусный, я поел и лег спать. Несмотря на усталость, мне всю ночь не спалось, все же преследовало предчувствие, то самое предчувствие, что впоследствии поведет меня звериными тропами навстречу бесконечности…
Наутро, я чувствовал себя как разбитая телега, – друзья же, выглядели свежими и отдохнувшими.
– Что, не спалось? – увидев меня, засмеялся Вано.
– А ты хорошо спал, когда впервые по заданию поехал? – заметил Стас, и с высоты своего роста потрепал его по темным волосам.
– Ну, это когда было!
– Девочки, не ссорьтесь! – шутливо оборвал их Семен Андреич. – Поехали!
Мы залезли в душный желтый микроавтобус и нас повезли на место работы. Ехали мы довольно долго, я таращился в окно, разглядывая местные достопримечательности, но видел только отели разной степени благоустройства, высотные здания из стекла и бетона, да ничем не примечательные дома местных жителей.
– Вот и Нил! – пихнул меня в бок Вано.
Я увидел главную реку Африки и пожал плечами:
– Ничего особенного, грязно…
– Дальше пойдут трущобы, там вообще смотреть нечего… – все разговоры.
Промелькнули однотипные дома горожан, и вот, наконец, пустыня. Холмы, голубое небо, желтый песок. Приехали! В автобусе работал кондиционер, но было влажно и душно, сейчас же, на выходе, меня обдало таким горячим воздухом, что я поперхнулся. Сказать, что было жарко – не сказать ничего.
Встретил нас мужик средних лет с седыми бакенбардами и трех дневной щетиной, – он широко улыбнулся и на английском сказал:
– Добро пожаловать! Следуйте за мной, я вас провожу.
Я знал английский в совершенстве, поэтому спокойно ответил:
– Здравствуйте, куда идти?
– Сейчас все объясню! – и он повел нас к Сфинксу, – еще издали, я заметил возле его левой лапы что-то вроде строительных лесов.
Англичанин говорил, а я переводил ребятам:
– Месяц назад, один неудачливый турист, провалился здесь под плиту. Все подумали, что ему конец, и какое же было удивление, когда из-под земли послышался крик. В десяти шагах от места, где он исчез. Мужика с горем пополам достали. Вызвали нас, мы тут неподалеку в пирамиде работали, посмотрели, а там монолитный тоннель, – узкий конечно, но длинный, а в конце дверь цельногранитная. Ни ручек, не выступов, ухватиться не за что, ковыряли мы её долго, – ни в какую! Зазоров нет, в щель даже лезвие ножа не входит. Тут бы все и закончилось, но кто-то облокотился на неё. И она сдвинулась! Оказалось вращающаяся конструкция. Мы поднажали, и нам удалось открыть ее. А за дверью огромная камера, и еще три двери, но те не открываются, как мы не старались. Пришлось вызвать специалистов из других стран, но никто так и не понял, как их открыть. Вспомнили про русских, не в обиду, друзья, вы знаете политическую обстановку. Вы парни смекалистые, на вас теперь вся надежда!
Так за разъяснениями мы подошли вплотную к деревянному ограждению. Все вокруг пестрило спекшимися от жары разного размера палатками, мангалами, и разбросанными личными вещами работников археологии. Знойный ветер нещадно дул, поднимая вверх мусор, тут и там они сновали, суетливые, разнообразного вида и национальностей, несмотря на жару, готовили завтрак на костре, перекликиваясь между собой на разных языках.
– Вот где дружба народов! – сострил Вано. – А мы все Союз вспоминаем!
Англичанин посмотрел вопросительно, я перевел, он хихикнул, и выставив руку вперед, этим имитируя Ленина, пошел. Мы за ним. Подошли к могучей лапе Сфинкса. Огромная плита возле нее, была отвернута и стояла вертикально.
– Тоже вращающаяся конструкция! – пояснил англичанин, и посветил фонариком в проем. – Находка там, но это потом, сначала обживитесь…
Растянули палатку, установили мангал и сели подле – ожидая. Дышать было нечем, каждое движение выливалось волной липкого пота и одышкой. Мы взмокли, нещадно палило солнце. Через короткое время я начал ощущать пощипывание кожи, как при ожогах от загара, а пот, сбегая по лбу, затекал в глаза.
– Спрячься в палатку, не то сгоришь! – заметил мое состояние Семен Андреич. – Тебе все равно здесь оставаться…
– Как? – опешил я.
– Ты пока тыл прикрываешь, учись, студент, но не переживай, с тобой будет Вано, если вы понадобитесь, позовем… – и через время, старшие товарищи ушли, оставив нас заниматься хозяйством, – точнее Вано, должен был показать мне, – что к чему, на импровизированной полевой кухне.
До вечера мы промучились от духоты, нас одолевали мухи и потоки пота, речи чтобы выйти наружу, и заняться своими непосредственными обязанностями не стояло, разговаривать также не было желания, все существование сводилось только к борьбе с жарой наших организмов. Я то и дело – словно в спячку впадал, а когда выныривал, – снова раскаленный воздух, снова мухи и пот.
Наконец стало темнеть, солнце, освещая небосвод багряным заревом, уходило, а вместе с солнцем постепенно и зной покидал это место.
– Интересно, что же там? – задумчиво проговорил Вано.
– Вот дождемся их, и узнаем…
Вано вздохнул нетерпеливо:
– Ну, сколько можно ждать! Эх, ладно, пойдем наружу, учиться прислуживать господам нашим, мать их ети…
Мы выползли. От песка исходит жар как от нагретой сковороды, но в целом стало легче. Мягкий ветерок колышет палатку, воздух уже свежее, и назойливая мухота разлетелась по своим закуткам для ночевки. Развели костер, поставили котелок, и наварили полевой бурды. Вскоре, из-под лапы Сфинкса стали появляться люди, они разбредались по своим стоянкам, где такие же, как мы, уже ждали их с ужином. Наших все не было, Вано тревожился, и с надеждой вглядывался вдаль, по всему было видно, как ему хочется расспросить ребят. Наконец, показались знакомые фигуры. От радости Вано вскочил и побежал навстречу, и я вижу, как поравнявшись с ними, он без умолку, возбужденно жестикулируя, задает вопросы.
Старшие наши товарищи отнекиваются:
– Сначала по расписанию обед!
И вот, к радости Вано, и немного моей – все поели, у каждого чай. Совсем стемнело, мы сидим вокруг костра, и дует уже из пустыни прохладой.
– Так что там, что там? – плачущим уже голосом спрашивает Вано.
– Ну, слушай… – смилостивился над ним Стас. – Спустились мы туда, хорошо, не жарко, температура не выше двадцати пяти градусов, но темно, хоть глаз коли. Вправо коридор, настолько узкий, что с комплекцией Семен Андреича едва пролезешь, а длинный, метров пятьдесят, не меньше. Потолки высоченные, метра по четыре, на стенах ничего, ни рисунков, ни надписей – голые. Дальше дверь в комнату, метров тридцать, там уже светло, наши заграничные друзья генератор подключили. Ну, заходим, здрасти-здрасти, чего тут у вас? Стены в помещении чистые, как и в тоннеле, а вот двери…три штуки…огромные, в три моих роста и только что под хохлому не расписаны. Росписи эти со времен Раннего Царства, и дальше на протяжении времени дописывались. Мы пофоткали, Василий стал зарисовывать, а у нас задача поважнее, открыть бы их как-то не повредив,… вот только, судя по проему, заперты они изнутри, да прикипели уже от времени, срослись со стеной. А может это не двери вовсе, а подпорки для потолка, ведь такая тяжесть сверху давит! Целый Сфинкс!
– А просверлить? – предположил я.
На меня посмотрели как на дикого:
– Ты думай что говоришь! Кто даст его испортить? Это же – памятник! Вообще, конечно, там и без того работы непочатый край, надо все задокументировать, взять анализы,… так что мы здесь надолго… Вано завтра с нами, рук не хватает, ты остаешься здесь, в тылу – за главного. А теперь спать!
Мы полезли в палатку и улеглись, закутавшись в спальники. На улице стало холодно, как бывает в ночной пустыне, а внутри палатки, от нагретого песка – температура оптимальная. Вскоре послышалось мерное сопение товарищей, а мне совсем не спалось, из головы не шли рассказы друзей. Что же там за дверями? Рисунки и письмена совершенно не интересовали меня, что-то неизведанное и загадочное находилось за ними, и тянуло меня туда как магнитом. Я ворочался, иногда присаживаясь на постели, теребил волосы и вздыхал, какая-то неведомая сила подстегивала непременно идти туда, и совладать с собой не было сил, и потому я встал, словно не своими руками надел куртку, невидяще, и не осознавая зачем иду, взял фонарь и пошел к заграждению у Сфинкса.
В щель между досками проглядывала отвернутая плита, освещенная полной луной, она так и манила меня подойти ближе. Я осторожно перелез через забор, на цыпочках, приблизился к отверстию и посветил фонарем. Мне открылся углубленный проем с каменными ступенями. Я уже было шагнул в пустоту, как вдруг почувствовал прикосновение руки на своем плече. Словно под гипнозом, – вижу Вано.
– Туда нельзя! – громким шепотом сказал он. – Узнают, что без старшего заходил, уволят без выходного пособия! И не тебя одного… – он аккуратно развернул меня в обратную сторону и увлек за собой. Мы пошли, и чем дальше отходим от места раскопок, тем больше спадает с меня оцепенение и проясняются мои мозги.
– Что со мной? – спросил я Вано.
– Не знаю… – ответил он, округлив глаза, – затем кивнул наверх. – Сейчас полнолуние, может ты лунатик?
Я взглянул на небо, и пожал плечами. Проем, по-прежнему привлекал меня, теперь мне страшно – ведь это уже навязчивая идея. Мы вернулись, и до утра я забылся тяжелым сном.
Мне снилась луна, мерцающая в темном небе маленькой звездочкой, которая затем стала приближаться, словно кто-то рывками тянул ее. Я оглядываюсь, вижу темную, узкую фигуру, высоченного роста, одиноко стоящую в пустыне. В руках у существа палка с набалдашником, в виде светящегося голубоватого шара, из которого по спирали в пространство выходит прямоугольная, плоская проекция. На ней наша солнечная система, незнакомец водит по ней пальцем правой руки, и перемещает что-то. Я пригляделся. Палец его гонит луну от Марса к Земле, с каждым движением Луны по проекции я вижу, что она и в реальности приближается и диск ее уже огромен, и стало светло как днем, и она вот-вот врежется в Землю. Но Луна останавливается, как и палец незнакомца, и он повернулся ко мне, лица под капюшоном не разглядеть, но чудится мне в его взгляде торжество.
Рука его призывает меня следовать за ним, в проем под лапой Сфинкса, но без самого Сфинкса, но мне страшно и я отчаянно мотаю головой. Незнакомец исчезает, а я слышу грохот несказанной силы, – отовсюду идет вода. Бурной пенящейся массой, она пробивается из-под земли, из-под песка, наступает отовсюду. Так быстро и так громко, что я невольно зажимаю уши руками, и вот она поглощает меня, а я стою, оглушенный грохотом и страхом, не в силах пошевелиться и смотрю на гигантский шар в небе, а вода смыкается надо мной.
Проснулся я в холодном поту. Рассвет, едва пробиваясь сквозь плотную ткань палатки, освещает бледные лица друзей. Все спят, а мое дело, сварганить им завтрак.
Хотя этот сон весь день занимал мои мысли, я не стал никому рассказывать о нем, да и не придавал я тогда значения снам, к тому же за чередой нескольких последующих жарких суток, наполненных одинаковыми, скучными делами, – ощущения от него стали стираться, проявляясь лишь ночью. О! Ночами я не спал толком, ведь притяжение мое к объекту стало непреодолимо, я как одержимый тянулся туда, и было мое состояние сродни помешательству, это была настоящая мука, наваждение, парализующее душу и мозг. Днем же бешеная тяга притуплялась, уступая место раздражению от зноя и мух. Благо никто не знал о моих мучениях кроме Вано, да и он не узнал бы, если не стал бы нечаянным свидетелем, но списывал он все на полнолуние, предлагал подождать его окончания, а я соглашался, отвлекая его внимание.
Соглашаться-то, конечно, соглашался, а сам уже задумал свое. Хотелось мне спуститься туда, и не одно любопытство вызывало это желание, а еще и желание избавиться от одержимости, понять, в чем ее суть. Почему со мной творится такое?
Поэтому в одну из ночей, когда мои уставшие коллеги уснули, а тяга была особенно нетерпимой, я решился. Как и в прошлый раз, накинул куртку, взял большой фонарь, и тихо, как только мог, вылез наружу. Огромная полная луна, освещала золотом сухие пески, и ничего не нарушало пустынного безмолвия, кроме едва слышного шуршания моих ног, что с невероятной скоростью несли меня к проему. С ловкостью тренированного рысака, преодолел я ограждение, и не раздумывая ни секунды, нырнул в темную бездну, словно в тумане спустился вниз по ступеням, и вот, передо мной безликие стены тоннеля, а дальше узкий коридор. Я включил фонарь и озираясь по сторонам будто вор, стал прокрадываться вперед. Вокруг меня многовековая пыль, потертый временем известняк, и давит на голову замкнутость узкого пространства, и мне страшно находиться здесь одному, но словно в бреду, я вижу только цель, и цель моя дойти до конца несмотря ни на что.
Наконец и коридор закончился. Дальше отвернутая громоздкая, массивная дверь, и поражающая безукоризненной геометрией абсолютно квадратная комната, по стенам ее ровно параллельно друг другу гранитные полотна, вроде как двери, с росписями и иероглифами, но не это занимает меня сейчас. Я подошел к центральной, оглядел ее. Оттуда, словно волнами исходит навязчивое притяжение. Именно оттуда – непреодолимый зов, так и подмывающий заглянуть за нее, оттуда тяга быть там, – за ее пределами.
Тихонько простукал ее, погладил полотно, рисунки, стены вокруг, поднажал плечом – безрезультатно. Прошел к двум другим, также нажимая и простукивая и ощупывая все выемки, походил по периметру комнаты, осветил стены, будто в поисках подсказки. Но ничего, только известняковые плиты, по полу разбросан инструмент археологов и провода подводки света от генератора. И вроде надо бы вернуться обратно в лагерь, пока еще никто не заметил моего отсутствия, но что-то не пускает меня, велит приглядеться, сравнить, и сделать выводы. И я всматриваюсь в рисунки, замечаю, что сделаны они будто в разное время, одни более ранние, чем другие, я еще более внимательно вглядываюсь – и вот оно!
Глаз Гора, самое древнее изображение здесь, самое главное, от него идут все дальнейшие рисунки богов, людей и их действий. К тому же он ровно в центре, и повторяется на всех четырех дверях, причем на отвернутой, – он с торца. Я жму на них, отковыриваю пальцами, пытаюсь крутить выпуклый зрачок, но где-то в сознании чувствую, что все не то, а где-то в глубинах подсознания что-то намекает, – «Это ведь глаз, посмотри в него!», – и я смотрю…
Тоненько пищит, наружу вырывается светящийся синий луч, из остальных такие же, они пересекаются в центре, образовывая небольшой крутящийся, белый шар. Неосознанно, в оторопелом удивлении трогаю лучи пальцами, словно играю на струнах света, и ощущения от прикосновений как от света, то есть никаких.
Подхожу к шару, от него идет тепло, под ним мой фонарь, свет которого теперь без надобности, на автомате я наклоняюсь выключить его, лоб мой на уровне шара, и его как магнитом втягивает в сферическое, будто электрическое поле. Голову зажало в тиски, я не могу пошевелиться, а от центрального проема слышится скрежет и лязг, дверь сдвинулась и оставляя облако пыли, подалась вглубь, и остановившись на мгновение, стала отъезжать в сторону как по рельсам, увлекая за собой луч. Невидимые тиски отпустили меня, я нервно втягиваю воздух от страха и волнения, и даже подмывает бежать, но любопытство и непрекращающийся зов берут верх. В открывшемся проеме, светло как днем, и взору открывается площадка, с основания которой вниз уходят ступени. Я перешагнул порог, и от высоты и великолепия панорамы захватило дух.
Бескрайний древний город, с нетронутой безукоризненной архитектурой, лежит передо мной как на ладони, в безмолвии оставленных домов и покинутых улочек, как будто затерявшийся во времени и пространстве. Ступени уходят глубоко, почти вертикально и никаких перил, спускаться очень опасно, да разве теперь меня остановишь?
Осторожно ступая, я начал движение вниз. Через несколько ступеней закружилась голова, и пришлось, усевшись на пятую точку, рывками, отталкиваясь руками и ногами, и считая каждую – буквально сползать. Строения все ближе, уже можно разглядеть их окна, изгороди и импровизированные нехитрые украшения в виде резных ставней, и циновок у дверей. Площадь, в середине которой подземное озеро, а справа храм, и поскольку храм как раз ближе всего ко мне, да и интересует он меня больше всего, то едва мои ноги коснулись твердой земли, как я сломя голову, даже не обернувшись, помчался туда. Влекло…
Храм этот классический образец древнеегипетского зодчества, аскетичный, монументальный и почти готическим видом своим – устрашающий немного, но решительности моей уже нет предела. Секунда, и я у его распахнутых настежь дверей и смотрю в хмурые, строгие очи статуи главного бога Египта – Ра, правая рука его полусогнута, а палец указывает на сооружение напоминающее алтарь, он будто приказывает мне подойти и взглянуть туда. Я подчинился. Гулким эхом отдаются мои шаги в пустом здании, несмотря на прошедшие тысячи лет, здесь нет никакой коррозии и налета времени, вокруг циновки, с неостывшими еще вмятинами от людских колен, словно прихожане вышли на минуту, и вот- вот вернутся.
Алтарь черный, из камня, с плоской столешницей, и выемкой в середине, а в ней словно врезанные, лежат три предмета. Две золотые пластины, с выгравированными на них фигурками человечков. На левой – один, на правой – несколько, а между ними, – круглый, металлический диск, – не больше монетки, с дырой, и плавными, тонкими линиями от центра к краям. Я попытался взять пластины, но они словно приросли к алтарю, отчаявшись их отколупать, принялся за диск. Он не поддавался также, но именно в нем видел я причину своего помешательства. Чувствовал…
В бессилии я смотрю на статую, мне надо возвращаться, привести сюда специалистов, я незаконно здесь,… каждая секунда проведенная в этом месте против меня, и в разочаровании, и нетерпении, я наклоняюсь к алтарю, опираюсь локтями, и сдавив в злости на самого себя голову, – смотрю в дыру диска. Что-то щелкает, – диск, словно вжимается в выемку, а затем выскакивает, больно стукнув в лоб и со звоном, отдающимся эхом в стенах, падает на столешницу. Он свободно балансирует, моя рука поймала уж его, ладонь сжала крепко, и от греха подальше я выбегаю из храма, а спину буравит взгляд бога Ра.
Безмолвные крутые ступени белеют передо мной, – «Да это пирамида!», – верхушка ее квадратная, это комната из которой я пришел, – распахнутой дверью, будто единственным глазом циклопа смотрит, а от нее отросток – тоннель, уходит ввысь и теряется в небесах, и небеса здесь есть, и облака, нет только солнца, хоть и светло. Теперь мне надо подняться, и сделать это затруднительно, по той же причине что и спуститься. Я бегу, ведь страх подгоняет меня, а с середины – притяжение, теперь на корячках. Наконец площадка. Окидываю прощальным взглядом оставленный людьми город, поражаюсь нетронутой его новизне, его уюту, и ухожу в чернеющий проем.
По-прежнему, светит забытый мной фонарь, повсюду инструмент археологов, но тишина нарушена. Слышатся шаги из тоннеля, и голос Вано:
– Леха!
Массивная дверь за моей спиной с унылым скрипом едет по рельсам обратно, тяжело громыхая встает параллельно проему, и оставив по краям клубы пыли, захлопывается. Вано, с гневно сверкающими глазами, всколоченной ото сна шевелюрой, хватает меня за плечи, трясет и кричит:
– Я же говорил, сюда категорически нельзя!
Чувствую себя вором в чужой обители, диск все еще у меня, и от испуга, от неожиданности, что ли, чтобы скрыть улики, наверное, или еще по какой причине, я вдруг запихиваю его себе в рот. Вано, ожесточенно трясший меня, неожиданно замер, словно остекленел, взгляд его застыл, а рот открылся в немом крике. Все словно замерло, а время остановилось, закружилось, завертелось, пошло рябью пространство, проносится в вихре комната, а я словно отделяюсь от своего тела, руки, ноги, каждый волосок – отдельно, и вой тысячи голосов разрывает мозг. Затем взрыв, мне не больно, но каждая молекула, каждая клетка как на ладони, висит с секунду, и собирается вновь в человека. В меня.
********
И вот все та же комната, но нет ни Вано, ни инструментов, ни фонаря, а по углам факелы горящие спокойным, голубоватым светом, и вся обстановка будто новей, моложе, четче линии и на дверях нет никаких рисунков. Я присмотрелся к факелам – нет там живого огня, из бронзового основания торчит толстая овальная трубка, от нее и свет. «Как это возможно?» Чувствую чье-то присутствие.
– Вано? – лопочу еле слышно, – Это ты, друг?
– Это друг, но не тот, кого ты ищешь… – ответили мне из темноты.
Огромная фигура отделилась от стены, и по мере приближения ко мне, свет становится ярче. Я стою, выпучив глаза, открыв рот от страха, словно парализованный, потому как озарено уже лицо незнакомца и оно… не человеческое! Так же как и его рост. На меня смотрит существо, с огромными, блеклыми, будто подведенными глазами, без бровей, ресниц, и волос на вытянутом, продолговатом черепе. Носа и рта почти нет, а тонкая кожа, то ли от света, то ли от виднеющихся вен, отдает синевой. Фигура длинная, тощая, сутулая, возвышается надо мной на полметра. «Не убегай!»– сказало существо, не открывая рта, – «Я не причиню тебе зла!». И я вдруг понял, что оно говорит со мной телепатически, в моем подсознании, – информация приходит в мозг, и все!
От страха я втянул голову в плечи и ищу глазами выход. Вращающаяся дверь открыта, пячусь к ней и выскакиваю в коридор, чтобы убежать как можно скорее. Диск, все еще за щекой, я бегу, и попутно пытаюсь достать его. Ничего не выходит, он сросся со мной, я ковыряю его пальцем, языком, вдавливаю в щеку, и грызу зубами, бесполезно, диск не хочет покидать меня. Я бегу, в смутной надежде, что когда закончится тоннель, и я покину это место, там, наверху, увижу спящий лагерь, своих друзей, вздумавших разыграть меня, напугать, чтобы мне неповадно было больше соваться сюда без разрешения.
И вот поверхность. Но, ни палаток, ни огонька, ни деревянных заграждений, только пустыня, звезды, полная луна, и по всей округе темнота кромешная. Я замешкался. Назад пути нет, там чудовище – впереди неизвестность. Впереди нет пирамид! Дошло, наконец. То, что стояло здесь тысячелетиями, попросту отсутствует! От страха, бега, переживаний, и сжимающей сердце тоски, перехватывает дыхание, и кружится голова. Позади, слышу женский смех. Последняя капля. Теряю сознание.
– Эй, вставай! – слышу я сквозь обморочный туман. – Поднимайся, надо идти!
С трудом разлепляя веки, смотрю, и вижу темные, блестящие глаза, с усмешкой смотрящие на меня. Я шарахнулся было в сторону, но быстро понял, что передо мной человек. Точнее юная женщина, с гладкими черными волосами, черными, изогнутыми бровями, и улыбкой, открывающей взору белые, хищные зубки.
– Кто вы? Где я? – шепчу я непослушными губами.
– Неважно, пока не важно. Бежать надо отсюда!
Вдалеке, за горизонтом, розоватым сиянием рассвет освещает пески, открывая взору гряду строений незнакомого города.
– Откуда здесь все это? И где пирамиды? Где стоянка ученых? – бормочу я, все еще не веря своим глазам.
Девушка вперила в меня нетерпеливый взгляд:
– Потом объясню, нам надо вернуться под землю, здесь твоя жизнь в опасности… – и тут же схватила мою руку, чтобы с силой, не свойственной хрупкой особе, дернуть, и поставить меня на ноги.
– Но, там – чудовище!
А незнакомка наступает уже на плиту входа.
– Давай, ты первый…
Я замешкался, но лишь на мгновение, для того чтобы послушно шагнуть в темноту.
Знакомый уже коридор, сверху слышится скрип засова – вход закрыт.
– Ну, пошли, Леша!
Идем.
– Откуда вы знаете мое имя? Почему моя жизнь в опасности? Какой сейчас год? И вообще, что здесь происходит? – вопросы сыплются, как из рога изобилия.
Девушка приостановилась, с улыбкой зыркнула на меня, затем подала маленькую ладошку для рукопожатия:
– Азанет! Вот и познакомились!
И пошла вперед, – грациозная как кошка, прекрасная в хлопковой простыне, подпоясанная веревкой и босая, но от этого еще более прекрасная. И ощущение, что знаю я ее давно, и близко, и говорила она на русском, и вся ее стать, и рукопожатие – на современный манер. «А может, я сплю? Или в бреду?» – я ущипнул себя, но боль, и диск за щекой, и теплая женская ладонь, влекущая меня по коридору, говорили об обратном. И вот мы на месте, Азанет пропустила меня вперед, и дверь плавно повернулась, закрываясь. У стены снова зашуршало.
– Азанет, иди пока, тебя позовут…
Существо не вышло на свет, видимо, чтобы больше не испугать меня. Девушка тут же скрылась. Из мрака слышится мне, будто вздох. «Я ждал тебя…», – пронеслось в голове, – «Теперь ты в прошлом, и должен помочь нам… Не случайно твое появление…»
Я пытаюсь объяснить:
– Я не знаю, как здесь оказался, в общем – я нашел диск,… там! – киваю на площадку за центральной дверью. – И… нечаянно, он оказался у меня во рту,… а теперь – во! – я поводил языком по внутренней стороне щеки. – Прилип!
Существо кивает, телепатически отвечает мне, – «Я знаю, так и должно быть…»
– А вы кто? Марсианин? Пришелец?
– Если тебе будет так удобно – да. Впрочем, далее, иначе как «Пришелец», ты меня называть не будешь. Как и устройство у тебя за щекой, не как иначе как «диск», а это… – он поднял палку со стеклянным набалдашником и потряс ею. – «Скипетр», на том и остановимся.
«Скипетр, так скипетр, Пришелец, так Пришелец…» – думаю я, хотя я и не верю своим глазам, – «Это же из моего сна! И существо, и палка с кругляшом!», – но удивляться теперь, я видимо, буду часто.
А Пришелец продолжает:
– Этот диск, что ты нашел, устройство, помогающее переместиться во времени. Неконтролируемо, и только назад, но это не чудеса… Во всем, что ты увидишь далее, только физика. Необычная конечно, но все же… Чудо здесь лишь момент времени, в который ты перемещаешься. Ведь только Бог решает, где тебе быть,… и ты не можешь охватить своим сознанием этого чуда, понять его замысел, а можешь только тыкаться, как слепой котенок, в поисках подсказки…
Помолчал задумавшись.
– Диск. Попав на слизистую или в кровь, и войдя в симбиоз, меняет структуру крови так, что под его воздействием, она становится отдельным, живым организмом. Тебе остается лишь душа и мысли. Ты так же живешь, думаешь, чувствуешь, но внутри происходят другие процессы, независимые от твоих желаний. Кровь как готовый к бою солдат, борется с вирусами, раком, старением, и любого рода травмами. Ты почти бессмертен. Тебя нельзя ранить, но убить можно. Отрубив голову или испепелив дотла…
Я в шоке, все услышанное кажется мне бредом сумасшедшего.
– Вы говорите, что перемещаться во времени можно только назад, как же я попаду теперь в свое время?
– Теперь никак, пока никак, ты привязан к этому времени особой задачей. Впрочем, об этом позже… Хватит с тебя на сегодня информации…
Азанет тихонько подошла ко мне, и взяла за руку, а Пришелец вбрасывает мне в голову, – «Она будет сопровождать тебя. В этом времени у вас один путь…», – нотки сожаления слышатся мне в его тоне, хотя и не слышу я голоса, а Азанет увлекает меня вниз по ступеням.
Вид сверху, мало напоминает теперь тот, что я видел накануне, – всюду копошатся люди, телеги без лошадей ездят по узеньким улочкам, сигналя зазевавшимся прохожим резким пищанием клаксонов, все шумит, галдит, смеется, люди группами выходят из храма, а вокруг подземного озера – детвора. Город живет своей привычной жизнью.
Но впереди снова ненавистные, опасные ступени, и по-памяти, я снова сажусь на пятую точку, чтобы сползти. Азанет прыснула со смеху, отпустила мою руку, и, то убегая вниз, то с легкостью поднимаясь обратно, или свисая над пропастью на одной ноге – дразнилась, и не знала что при виде ее манипуляций, сердце у меня замирает, ухая, уходит в пятки. И я ругаюсь, кричу, умоляю прекратить, но все через смех, через взгляды изподтишка, через тайный интерес понаблюдать за ней. И вот, наконец, твердая почва.
Снова моя рука в ее руке, и Азанет влечет меня за собой, попутно объясняя, где тут что:
– Храм. Рынок. Библиотека.
«Хм, библиотека?», – думаю я, любуясь ее чистым лицом, ее гладкой, смуглой кожей, а вслух:
– Куда мы идем?
– Домой!
– А мы что, живем вместе?
Она не ответила, лишь краска разлилась по ее лицу. Дальше шли молча. Проплутали между одинаковых домов, прошли несколько административных зданий.
– Роддом. Больница…
Одно из зданий привлекло мое внимание. Из его крыши, в небо, зигзагообразно выходил монолитный тоннель, подобный тому, через который я попал в подземный город.
– Дом Терпимости! – пояснила Азанет, ничуть ни смутившись. – Но год назад его закрыли, теперь здесь приют для сирот.
Я помотал головой, – «Чудеса! В борделе открыть детский дом, да еще и с выходом наверх…» Но в этот день у меня было столько впечатлений и потрясений, что я быстро забыл о нем.
Мы зашагали дальше, прошли бани, очистные сооружения, несколько каналов пересекающих улицы. Прохожие и водители телег оглядывались на меня, их смущало, как я одет, внешность же моя оказалась вполне стандартной для этого места, светлоглазых, высоких блондинов здесь пруд пруди. Впрочем, и арабы есть, и еще кто не знаю, но все статные как на подбор, породистые, статные, красивые, – словно специально подогнанные под шаблон.
Смеркалось. Когда я очнулся на верху, было раннее утро, с тех пор прошло от силы два часа, а здесь уже вечер. Солнца нет, а закат есть – по горизонту маячили прощальные лучики света, рыжеватым своим отблеском, и душной, темной окантовкой и воздухом, сонным и безмятежным, словно говорят, – «Пора по домам!» Люди возвращаются в жилища, зажигаются окна, торчащие из них матери, зазывают детей домой и город наполняется запахами еды и звуками вечерней суеты.
Наконец, Азанет остановилась перед типичной одноэтажной постройкой.
– Наш дом! – сказала она, и улыбнулась загадочно. – На двоих! – затем дернула кокетливо плечиком и походкой молодой рыси прошла внутрь. Я следом. Дом сделан из известняка, что типично для Египта, внутреннее убранство не отличается роскошью, три комнаты, прихожая, заодно гостиная, спальня, заодно молельня, и кухня, заодно кладовая.
– Здесь спишь ты… – Азанет указала на тюфяк в гостиной. – Но сначала поедим!
Мы прошли в кухню – уселись. Мясо, зелень, хлеб…
– Вина?
Я отказался.
– А я выпью… – налила себе немного.
– Ты сказала, что меня могут убить, за что?
Она отпила, облизнула соблазнительно губы:
– За твою внешность… Ты новая раса для людей с поверхности,… ты подобен Царю, а Царя они давно записали в божества.
– А что они имеют против божеств? Насколько я знаю, египтяне во все времена были очень набожны.
Азанет вздохнула:
– Весь последний год, в Египте неурожай и голод, дикари не хотят возделывать землю, пасти и ухаживать за скотом, они привыкли, что за них все делает Царь! – Азанет кивнула, будто подтверждая свои слова. – Да! От них жертвы, от Царя урожай и мясо. Только руку протяни.
– Какие еще жертвы? Какой еще Царь? – мне все меньше нравится этот разговор, но она не отвечала, только смотрела на меня блестящими от вина глазами.
Она притягивала, непонятным магнитизмом, все в ней восхищало меня, от кончиков волос, до изящных, маленьких, босых ступней, и притяжение было сродни тому, что испытал я, перед тем как попасть сюда, – бредовое и парализующее. Еще ощущение, будто мы встречались ранее.
Азанет уловила мой взгляд, а я стушевался, и чтобы немного прийти в себя, спросил:
– Так причем же здесь моя раса?
Азанет сверкнула глазами, будто ликуя, и ответила:
– Дикари не видели Царя, уже сотню лет, скорее всего, тебя они примут за него. Сейчас они обижены, ведь Богам больше не нужны их жертвы… – она вздохнула, лицо ее так близко, что чувствуется жаркое дыхание, и повернула голову, что показалось, еще секунда, и она поцелует меня, но услышал я только тихий шепот. – Спать!
В опьяненном состоянии, сгорая от страсти, я поплелся на тюфяк, где полночи проворочался. Слышалось мне, как Азанет ходила по кухне, по спальне, иногда, шаги улавливались так близко, что казалось, вот она зайдет сейчас, и упадет в мои объятья. Я маялся, крутился, два раза вставал, но так ни на что не решившись – наконец уснул.
Проснулся я, с первыми лучами света, пробившимися из узкого окошка, и на цыпочках, прошел через спальню, где на сбившихся простынях, еще спала Азанет. Темные волосы ее разметались по подушке, губы приоткрылись, словно зовя к поцелую, и я не сдержался. Влекло… Сел на край постели, и быстро, словно боясь спугнуть момент, поцеловал ее, будто клюнул, а затем, осмелев, впился губами, задержавшись, и не в силах оторваться, и чувствуя дремотный, сладкий запах ее кожи.
Она проснулась, пару секунд еще отвечала на мой поцелуй, но потом пришло осознание, оттолкнула резко, с силой:
– Выйди! Выйди немедленно!
Я подчинился, ушел в гостиную и встал у двери, часто дыша, кровь ударила в голову и стыдно и досадно быть отвергнутым. Стук колен об пол. Азанет молится, но до меня доходит лишь одна фраза – «Ведь я жена ему!». «Кому жена? Тому Пришельцу?» – все перемешалось в голове, – мысль, что Азанет может уже принадлежит кому-то другому – ревностью, как острым ножом, вошла в сердце и не отпускала до тех пор, пока бормотание за стеной не стихло. К тому же, – какие у меня права на нее? Кроме странного, маниакального влечения – никаких, а это не аргумент, – так чего я хочу?
Через время она вышла, как ни в чем ни бывало, лишь глаза раскраснелись от слез, но бодра, весела, и нарочито радостно сказала:
– Пойдем гулять! – не дожидаясь ответа, схватила за руку и потащила к выходу.
– Да я же не одет! – подхватывая ее настроение.
– На, одевайся! – и протянула через мои бедра кусок материи. – Это все что тебе здесь нужно…
Время потянулось как сладкая патока. Шли дни, и мы больше не возвращались к поцелуям или проявлениям чувств, в основном гуляли по городу, и Азанет знакомила меня с местными достопримечательностями, устройством города и людьми. Много смеялись, много дурачились, а по вечерам, беседуя томно и сокровенно, узнавали друг друга, и все бы хорошо, но я был уже влюблен. Воображение рисовало другие картины нежели просто гулять и говорить, ведь в пылу молодости, мне было мало дружбы. На прогулках, ее ладонь в моей руке – жгла огнем, а от взглядов, которые она бросала на меня украдкой, на душе пели птицы. Я чувствовал, что она также ко мне неравнодушна, но что-то мешает, была во всем ее хрупком существе какая-то недосказанность, продуманность движений и опаска.
– Азанет, откуда ты знаешь русский язык? – спрашивал я.
– Меня учили ему с детства… – отвечала она, и переводила разговор на другую тему.
Конец ознакомительного фрагмента
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Страницаиз1
СкороКнижный режим