Владимир Фуфачев Дизайнер обложки
© Елена Крюкова, 2020
© Владимир Фуфачев, дизайн обложки, 2020
ISBN 978-5-0051-7240-2
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
ГРЭЙС. опера
Красная площадь
Дома надвинулись сплошной горящею стеной.В толпе старуха хлеб жует.Все – как перед войной.В толпе девчонка скалит рот. Она слегка пьяна.С пирушки пламенной идет.Ей сизый дым – война.
Бьет в лица жесткая метель погибельных газет.Из шифоньера на постель – прабабкин маркизет.Какую обувь нам сносить! Каких детей рожать!Но мертвых нам не воскресить.Живых – не удержать.
Какие мощные дома! В них ночью не до сна.Стоит, распатлана, любовь на берегу окна.А в том подъезде, что на рот орущийтак похож,Перед девчонкой достает мальчишкафинский нож.
Мир, нечестивый ты мужик. Все счеты сведены.Мне через площадь напрямик.Под поезда войны.Мне – в чернь вокзала, в чад метро,где бабы так вопят,Забыв, что сожжено добро,прижав к себе ребят!Мне – в заметь, круговерть и муть,в нежданный зимний Ад,Где шепот: «Пить!» – и: «Кто-нибудь!..» —и лишь глаза слепят…
Я не могу.Я не хочу!Но я туда иду.Давлю жестоким каблуком слепого льда слюду.Старуха сердцем вдаль глядит.Свистит вослед малец!Иду туда. Скажу навзрыд, какой он есть – конец.
Вот прикурил седой старик у блуди площадной.Вот бабы плачут, обнявшись.Все – как перед войной.А это кто – на мостовой, и звезды за плечом,В буране – с голой головой,пред красным кирпичомКремлевским, перечным, седым, кровавее огня, —Стоит – и сквозь небесный дымтак смотрит на меня?!И ближе подхожу, и зрю: ее лицо черно.И руки черны. Январю – ее очей вино.В пурге плывет грозой слеза. Широкие зрачки.В ушах синеет бирюза, как глаз ее белки!Откуда ты середь моей нечесаной земли?!Быть может, черный соловей…тебя – фонарь – зажглиВ алмазах инистых ветвей… у башен, что в ночиГрозят кричащей тьме людей:молчи… молчи… молчи…Я догадалась, кто ты. Смех! Свет – белозубый ротВ улыбке! Ты – одна из тех, кто все про нас споет.Поет нам мир! Поет война!О, счастье – песни петь!А жизнь твоя перейдена не боле чем на треть.Стоишь в метели и глядишь на старую меня,Весь чернопламенный вокал дыханием храня.Весь черномраморный вокзал,где люстра-Млечный-ПутьВсе валится безумьем в зал… осколки ранят грудь…А звезды, вьюжный виноград,из тьмы небес – отвес —Все сыплют – на морозе – в лад —твои спиричуэлс!А мимохожий, вон, юнец, с ухмылкой в стиле рок,Не сводит рыбьих глаз, елец, с твоих точеных ног…А эта пряная толпа, что вся разобщена…А эта пьяная судьба – без берегов, без дна…А может, мир наш есть корабль,его «Титаник» звать,И тонет, и ребенок – ты, и обнимаю, мать,Тебя, чернушечку мою… сопрано?.. меццо?.. о,Да только плыть… да только жить —и больше ничего…
Раскрой же глотку! Черный крест —в шубейке две руки!И пой! Чтоб слышали окрест – вор и старики! ы Медсестры, чью больничку вмигзамкнут на карантин!Торговка, чей святейший лик —маяк меж лунных льдин!Владыка, что в виду Кремля, немой, идет пешком!А снег взвивается, пыля, над бедным батожком!Не скипетр, не держава, нет… пуста ладонь, гола…И этот черный пистолет – родной, из-за угла…
Ты только пой, мулатка, пой! В снегу, молясь, любя,Всей пройденной моей судьбой я слушаю – тебя!Ах, мать, я у тебя учусь! Как не дрожать губой!Я в голос твой навек впрягусь,младенец старый твой!«Титаник» наш! А черт ли в нем!Обшивка, рвись, тони,Сверкучий мир, мой окоем, – сосчитанные дни!Ты только пой! В ночи – взахлеб —среди чужих людей!Среди ветров – осушат лоб!Средь белых площадей!Средь Красной площади моей, навек на дне зрачка,И колкий красный снеговей сработан на века!Ты только пой! И я с тобой! Кричи, стони, ори,Чтобы услышал мир живой, рабы и главари!Мулатка! Голос разожги костром! Звенит беда!Мы люди! Мы же не враги друг другу!Кто ж тогда?!Плывет «Титаник»! И рэгтайм играют! Голосишь!Миг – и вода… и темнота… и синь, и рыбья тишь…И вечный лютый холод… о!.. ты только пой, ты пой,И звон курантов пусть плывет над черною щекой!
И ночь пусть слушает тебя! Не сбейся! ты со мной!Искрит кровавая стена. Все – как перед войной.А мы тонули много раз, мулатка, знаешь, нет?!…ты пой. Еще не пробил час. Еще не умер свет.
А за спиной твоей – зубцы. И память велика.А за спиной моей – отцы. Им память – на века.Военной музыки они хлебнули полным ртом.И стали вечные огни на выгибе земном.И стали вечные грачи во кружеве берез.И стали вечные ручьи, потоки вешних слез.И нам кричат: плывите вдаль!огонь идет стеной!Мулатка, а тебе не жаль той музыки шальной?Стоишь на площади моей? Так спой мне бытие:Моих людей, моих вождей,Моих расстрелянных детей,Веселье пьяных площадей,Смех ярких дней, слезу ночей,Страдание мое.
«Я хочу, как ты. Этот вечер я помню до…»Я хочу, как ты. Этот вечер я помню доНотных ребер, до белых костей подлокотниковпод руками.Красным бархатом эшафот зала обит. Верхнее доПросверлило бессмертие – и умерло за облаками.Я хочу, как ты, горлом кровь святая. Я буду как ты!…ты никем не станешь,лишь себя грубо, сонную, растолкаешьДля ночного воя. Для одноразовой красоты.Чтобы по себе пройти, над собой глумясь —от края смерти до края…Я хочу, как ты!..…много хочешь – а вот тебе шиш.Нету голоса. Нет судьбы. Нет тебя!Перебей зеркала камнями!Я пою! Кричу! Воплю! А ты смеешься. Молчишь.Черный ангел золотыми крылами, смеясь,машет над нами.Кожа – вакса. Губы – бананами вывернуты.Плывут чертыЧерным бакеном – по волне грозовой чужоймузыки-Миссисипи.Я хочу, как ты! Слышишь! Я буду, как ты!…ты поешь – я гибну в морозе, хрипе и сипе.Эта музыка времени, она ведь только так, до поры,Эта музыка бремени, рыдая,скинешь его в подворотне,Зал грохочет, дирижер глядит зверьком из норы,Хор поет на полмира,все шире, страстней, свободней,Это музыка племени,откуда растут руки-ноги твои, кресты,Это музыка лемеха, кимберлита,алмаза, кирки, рубила,Я встаю, аплодируя, руки над головой,я плачу, как ты,Все лицо мокр, зареванная, о я навеки тебя полюбила!Сил нет кланяться у тебя, черномазая ведьма, гольПерекатная ты, гастрольная,швырни же голодным по счастью людямЭту музыку милости, праздник павлиний,глухую боль,Все, что с нами, немыми, было и что еще будет.И чего не будет, пропой!…нам, пропойцам, бутылку початую с палубы бросьВиски, джина ли, тягучего, злого пустынного зелья,Вбей же в руку распятуюэтот черный – по шляпку! – тяжелый гвоздь,Для последнего крика,для Пасхального – на полмира – солнца-веселья.
Я хочу, как ты. Этот вечер я помню доНотных ребер, до белых костей подлокотниковпод руками.Красным бархатом эшафот зала обит. Верхнее доПросверлило бессмертие – и умерло за облаками.
Я хочу, как ты, горлом кровь святая. Я буду как ты!…ты никем не станешь,лишь себя грубо, сонную, растолкаешьДля ночного воя. Для одноразовой красоты.Чтобы по себе пройти, над собой глумясь —от края смерти до края…
Я хочу, как ты!..…много хочешь – а вот тебе шиш.Нету голоса. Нет судьбы. Нет тебя!Перебей зеркала камнями!Я пою! Кричу! Воплю! А ты смеешься. Молчишь.Черный ангел золотыми крылами, смеясь,машет над нами.
Кожа – вакса. Губы – бананами вывернуты.Плывут чертыЧерным бакеном – по волне грозовой чужоймузыки-Миссисипи.Я хочу, как ты! Слышишь! Я буду, как ты!…ты поешь – я гибну в морозе, хрипе и сипе.
Эта музыка времени, она ведь только так, до поры,Эта музыка бремени, рыдая,скинешь его в подворотне,Зал грохочет, дирижер глядит зверьком из норы,Хор поет на полмира,все шире, страстней, свободней,
Это музыка племени,откуда растут руки-ноги твои, кресты,Это музыка лемеха, кимберлита,алмаза, кирки, рубила,Я встаю, аплодируя, руки над головой,я плачу, как ты,Все лицо мокр, зареванная, о я навеки тебя полюбила!
Сил нет кланяться у тебя, черномазая ведьма, гольПерекатная ты, гастрольная,швырни же голодным по счастью людямЭту музыку милости, праздник павлиний,глухую боль,Все, что с нами, немыми, было и что еще будет.
И чего не будет, пропой!…нам, пропойцам, бутылку початую с палубы бросьВиски, джина ли, тягучего, злого пустынного зелья,Вбей же в руку распятуюэтот черный – по шляпку! – тяжелый гвоздь,Для последнего крика,для Пасхального – на полмира – солнца-веселья.
У Казанского вокзалаМеховинки и мешковины.Озверелые визги такси!Рвется снежная пуповина.Новоржденный плач Руси! о Хлесткий вопль. Чуждый говор: «Мерси…»Эй, носильщик, за грош – поднеси.В белых песцахдевчонка,только прыгнула с поезда.Моржовый клык у пояса.Подзаработала у Полярного круга.Потеряла в тундре лучшего друга.В Архангельске, в церкви, поверила в Бога.Смотрит из-под песцов ясно и строго.Глаза нерпичьи, скулы багряные…Ее хватают чьи-то руки пьяные,а справа от нее —абрикос детской щеки,перстень – огнем на девичьей руке,огнями – радужки и зрачки,роса слезы, мороз на виске,а слева – вокзальная башня Сююмбике,а сзади выныривают такие мужики!С песней на устах —о золотоносных местах,о золоторунной овце,о золотобровом лице…Рюкзаки застегнуты на все ремни!А старуха молится:– Спаси и сохрани.…Спаси и сохрани —от метели, жадно заметающей путь,что стесняет сердцеи давит грудь.От метели, хищно падающей с небана лисьи и волчьи следы,от легкого хлеба,от тяжелой воды,от всякой безумной напасти —от мора, глада,от войны…Гудок дальнего слезного счастья —поперек пустынной страны.Старуха крестится,лицо коряво, коричнево…Ее седина пахнет корой, корицею…Очкастый паренькричит по-литовски —красивый, бритый, лицом – Котовский!Сто лиц!Сто языков!Господи, упаду ницсредь чемоданов, мешков…С места снялись… поплылиВеси, предместья, города…Во снежной пыли – народ мой, ты ли…Куда, мой народ, куда…Господи, сколько людей…Приди, возьми и владей………Вокзал красивый и суровый.Его узорчата стена.Его нахмуренные брови:Страна – неверная жена.Она весь век куда-то едет,Во тьму глаза ее глядят.И, плача, по буфетам детиЕду холодную едят.И под крыло, под плат пуховыйВсех беспризорных соберет:Всех, кто слепой и бестолковый,Всех, кто – толпа и кто – народ,Всех чужеземцев, иноверцев,Кто ходит по Руси, косясь…Вокзала темь… и запах перца…Фонарь играет, яркий язь…То иглы вьюги… то ударитиз туч, мазнувши по лицу,великий свет… средь гула, гари,зимы, что поведут к венцу…И в этой вьюге, что так сладкоЖжет рот, как на морозе – сталь,Идет красивая мулатка,Огромна, как сама печаль.У дерева и человекаЧто под коричневой корой?..Она стоит над белым снегомОгромной черною горой.О, тонкой ковки профиль медныйИ пламя грозовое скул!Петровский фейерверк победныйИз бешеных белков блеснул…Но – хлад асфальта и металла!Но – самолет над головой!И стиснут пальцы, как шандалы,Огонь чужой руки живой.Прохожий без суда и словаШарахнется к дороге, в грязь…О, к этому она готова.Она ведь черной родилась.В ночи куранты бьют стариннойИ царской музыкой тоски!Зачем так ноздри рвут звериноМорозный воздух на куски…Она ведь родилась собакой…И буйволицей… и козой…И стылой – зимнею – из мрака —Бизоньей вымершей слезой…Постой. Чужой народ увидишь.Бежит. Летит. Снует. Плывет.На снеговую сцену выйдешь.На льдину станешь в ледоход.И не сегодня и не завтра,Века пройдут иль полчаса,Заплачешь этими слезами,Восполнишь эти голоса,Вдохнешь все солнце золотое,Блик на дорожном сундуке,Весь дым дороги и постоя —И песней выдохнешь святою,Спиричуэл твоей простою,Улыбкою Сююмбике…
Меховинки и мешковины.Озверелые визги такси!Рвется снежная пуповина.Новоржденный плач Руси! о
Хлесткий вопль. Чуждый говор: «Мерси…»Эй, носильщик, за грош – поднеси.
В белых песцахдевчонка,только прыгнула с поезда.Моржовый клык у пояса.Подзаработала у Полярного круга.Потеряла в тундре лучшего друга.В Архангельске, в церкви, поверила в Бога.Смотрит из-под песцов ясно и строго.Глаза нерпичьи, скулы багряные…
Ее хватают чьи-то руки пьяные,а справа от нее —абрикос детской щеки,перстень – огнем на девичьей руке,огнями – радужки и зрачки,роса слезы, мороз на виске,а слева – вокзальная башня Сююмбике,а сзади выныривают такие мужики!С песней на устах —о золотоносных местах,о золоторунной овце,о золотобровом лице…Рюкзаки застегнуты на все ремни!
А старуха молится:– Спаси и сохрани.
…Спаси и сохрани —от метели, жадно заметающей путь,что стесняет сердцеи давит грудь.От метели, хищно падающей с небана лисьи и волчьи следы,от легкого хлеба,от тяжелой воды,от всякой безумной напасти —от мора, глада,от войны…
Гудок дальнего слезного счастья —поперек пустынной страны.
Старуха крестится,лицо коряво, коричнево…Ее седина пахнет корой, корицею…Очкастый паренькричит по-литовски —красивый, бритый, лицом – Котовский!Сто лиц!Сто языков!Господи, упаду ницсредь чемоданов, мешков…С места снялись… поплылиВеси, предместья, города…Во снежной пыли – народ мой, ты ли…Куда, мой народ, куда…
Господи, сколько людей…Приди, возьми и владей…
…
…Вокзал красивый и суровый.Его узорчата стена.Его нахмуренные брови:Страна – неверная жена.
Она весь век куда-то едет,Во тьму глаза ее глядят.И, плача, по буфетам детиЕду холодную едят.
И под крыло, под плат пуховыйВсех беспризорных соберет:Всех, кто слепой и бестолковый,Всех, кто – толпа и кто – народ,Всех чужеземцев, иноверцев,Кто ходит по Руси, косясь…Вокзала темь… и запах перца…Фонарь играет, яркий язь…То иглы вьюги… то ударитиз туч, мазнувши по лицу,великий свет… средь гула, гари,зимы, что поведут к венцу…
И в этой вьюге, что так сладкоЖжет рот, как на морозе – сталь,Идет красивая мулатка,Огромна, как сама печаль.У дерева и человекаЧто под коричневой корой?..Она стоит над белым снегомОгромной черною горой.
О, тонкой ковки профиль медныйИ пламя грозовое скул!Петровский фейерверк победныйИз бешеных белков блеснул…Но – хлад асфальта и металла!Но – самолет над головой!И стиснут пальцы, как шандалы,Огонь чужой руки живой.Прохожий без суда и словаШарахнется к дороге, в грязь…О, к этому она готова.Она ведь черной родилась.
В ночи куранты бьют стариннойИ царской музыкой тоски!Зачем так ноздри рвут звериноМорозный воздух на куски…Она ведь родилась собакой…И буйволицей… и козой…И стылой – зимнею – из мрака —Бизоньей вымершей слезой…
Постой. Чужой народ увидишь.Бежит. Летит. Снует. Плывет.На снеговую сцену выйдешь.На льдину станешь в ледоход.
И не сегодня и не завтра,Века пройдут иль полчаса,Заплачешь этими слезами,Восполнишь эти голоса,Вдохнешь все солнце золотое,Блик на дорожном сундуке,Весь дым дороги и постоя —И песней выдохнешь святою,Спиричуэл твоей простою,Улыбкою Сююмбике…
«Ты чужачка здесь. А я, видишь, родная тут…»Ты чужачка здесь. А я, видишь, родная тут.Я тут, слышишь, родная всем и всему.Хоронила родных. Рыданья, венки, салют.И уйду я отсюда – в родную хвойную тьму.Чужеземка ты. А я тут твердо стою.Из родного чернозема мои ноги растут.Ты у рампы поешь, у прожектора на краю.Я – над сизым зерцалом реки,ледяной берег крут.Над зальделым плесом.Над тюремным санным путем.Надо ржавым военным трактором,по весне ушедшим под лед.Я на сцену заливисто крикну тебе: все путем!Спой про то, как никто никогда не умрет!Раскрываешь рот. Дрожи дикий, чайкой, полет.Простираешь руки. По ветру летят рукава.Черный лебедь мой. Радость моя.Всяк во мрак уйдет.А пока – ты жива. Да и я жива.Из чужих хромосом чужедальний соткан геном.Иноземный гром в зените плетет вензеля.…я хочу, чтобы смерть побыла лишь сном.Стоном в песне твоей, земля, родная моя.
Ты чужачка здесь. А я, видишь, родная тут.Я тут, слышишь, родная всем и всему.Хоронила родных. Рыданья, венки, салют.И уйду я отсюда – в родную хвойную тьму.
Чужеземка ты. А я тут твердо стою.Из родного чернозема мои ноги растут.Ты у рампы поешь, у прожектора на краю.Я – над сизым зерцалом реки,ледяной берег крут.
Над зальделым плесом.Над тюремным санным путем.Надо ржавым военным трактором,по весне ушедшим под лед.Я на сцену заливисто крикну тебе: все путем!Спой про то, как никто никогда не умрет!
Раскрываешь рот. Дрожи дикий, чайкой, полет.Простираешь руки. По ветру летят рукава.Черный лебедь мой. Радость моя.Всяк во мрак уйдет.А пока – ты жива. Да и я жива.
Из чужих хромосом чужедальний соткан геном.Иноземный гром в зените плетет вензеля.…я хочу, чтобы смерть побыла лишь сном.Стоном в песне твоей, земля, родная моя.
Страницаиз5
СкороКнижный режим
