Красный смех. Сценарий

Часть I

Отрывок первый

Все залито неровным цветом – цветом, который бывает у уха или века, когда оно просвечивается на ярком свету или под лучом яркого солнца. Слышны звуки тяжелого, неровного топота людских и лошадиных ног, скрежет железных колес, раздавливающих камень, со всех сторон доносится тяжелое, надорванное дыхание и сухое чмяканье запекшихся губ. Слов людей не слышно – все молчат, по звукам можно определить, как кто–то падает, на него натыкаются идущие следом и тоже падают – не все поднимаются, но слов все равно не слышно.

Неровный цвет спотыкается сам и совсем рядом раздается звук падения и удара о землю.

Автор лежит лицом в пыльную дорогу, его обтекают шагающие ноги с бряцающими прикладами ружей, лошадиные разбитые копыта, раскаленные обода катящихся колес. Автор с трудом приподнимает тяжелую красную голову, поворачивается изможденным лицом вверх и еле–еле, с осторожностью, приоткрывает глаза–щелки – маленькие, сузившиеся, как маковые зернышки, зрачки пытаются что–то разглядеть и одновременно с этим остаться в тени приоткрывшихся век.

Близкая, пыльная земля дрожит, вдоль нее растекается вибрирующий раскаленный зной, шаркающие солдатские ноги продираются сквозь густой маревный воздух. Дрожат камни, кажется, что вот–вот расплавятся и они, и потекут как те дальние ряды людей на завороте, вместе с орудиями и лошадьми – все вместе отделяющиеся от земли и беззвучно зависающие в воздухе дрожащим студнем. Огромное, близкое красное солнце наколото на ощетинившиеся, и колышущиеся раскаленные добела штыки, и одинаково больно отражается тысячами маленьких солнц в каждом уходящем вперед стволе винтовки, погоне, звонкой металлической фляге, натертой рукоятке офицерского револьвера, набойке. Бросается промеж сомкнутых век, отчего затылки людей кажутся красными китайскими фонарями, внутри которых пламенеют свечи. Автор раскрывает глаза.

Уголок комнаты – клочок бирюзовых обоев в тонкий серебристый рисунок, на столике запыленный нетронутый графин с водою. У столика одна ножка короче двух других, под нее подложен свернутый кусочек бумаги. Из соседней комнаты через открытую дверь доносится веселие трехлетнего ребенка, подыгрывание ему матери и бряцанье детскими игрушками.

Ощетинившиеся ружья идут все так же неровно и несут наколотое на штыки огромное красное солнце, незрячие – с закрытыми глазами, немые головы–шары изможденно болтаются под ним. Автор останавливается, поток обтекает его по сторонам, но кто–то толкается в спину, и он устремляется вперед сквозь идущие ряды. Идет долго, обгоняя – расталкивая, куда–то торопясь, как вдруг на лице его возникает озабоченное выражение, и он останавливается, людской поток обтекает его снова. Автор поворачивает в сторону, пробирается сквозь строй на простор, перелезает через овраг и с таким же озабоченным выражением лица садится на камень, под красным солнцем кажущийся добела раскаленным.

Качающиеся и падающие люди молчаливо шагают в солнечном блеске и несут над собой на раскаленных белых штыках огромное красное солнце, их головы кажутся под ним его уменьшенными копиями. Сквозь движущуюся людскую массу то здесь, то там продираются люди, кто–то падает и больше не поднимается. С закрытыми глазами – как и у всех здесь людей – вздымается голова лошади, ее рот широко оскален, она опадает. Тут же над местом сгущается народ, движение приостанавливается, доносятся глухие, хриплые голоса, короткий выстрел, и молчаливое бесконечное движение возобновляется снова.

Люди все идут, как при мираже дрожит земля и воздух, дальние призрачные ряды растворяются и теряются в плавящемся зное.

По соседству с автором, на других камнях и на земле сидят еще несколько человек. У одних есть винтовки, другие раздеты почти догола и их кожа багрово–красного цвета. Кто–то лежит голой спиной кверху и не двигается, упершись лицом в раскаленный камень, белеет его вывернутая вверх мертвая ладонь. Люди с закрытыми глазами сидят лицом к бесконечно идущим, призрачно раскачивающимся рядам.

Из толпы выделяется солдат и решительно направляется в сторону сидящих – пропадает во рву, вылезает оттуда и снова идет – нетвердыми шагами, тело его разбрасывается, словно теряет последние силы. Оно идет прямо на автора.

– Чего тебе?

Солдат останавливается, стоит огромный, с разорванным воротом, без ружья, штаны держатся на одной пуговице, и сквозь прореху видно его белое тело – руки и ноги его расшатаны. Солдат пытается собраться – сводит руки, но все распадается.

– Ты что? Ты лучше сядь.

Солдат стоит, молчит и смотрит на автора своими странными глазами.

Автор невольно поднимается с камня, пошатывается и своим лицом с закрытыми глазами приближается к лицу солдата.

В глазах солдата ужас и безумие, черные–пречерные зрачки, обведенные узеньким оранжевым, как у птиц, кружком, расплылись по всему глазному яблоку.

– Уходи! – автор отступает. – Уходи!

Солдат как будто только ждал этих слов – падает перед автором, сбивает его с ног и становится окончательно разбросанным и безгласным. Автор с содроганием высвобождает придавленные ноги, вскрикивает и хочет бежать, как раздается, бухает выстрел, следом, как эхо, еще выстрелы, с радостным многоголосым визгом, криком и воем проносится граната.

Автор вклинивается в выстраивающиеся ряды, вокруг радостные, просветлевшие лица людей с закрытыми глазами, слышны хриплые, но громкие голоса и приказания, чьи–то шутки.

Солнце больше не наколото на штыки, оно поднялось высоко, уменьшилось, потускнело, притихло. С радостным визгом, как ведьма, воздух разрывает граната.

Отрывок второй

Артиллерийская батарея окутана дымом и огнем разрывов, сполохов палящих орудий. Трудно понять, где земля, а где небо, среди трех стреляющих орудий с подвозами и не двигающихся мертвых тел бродят и шатаются с закрытыми глазами, как лунатики, шесть человек прислуги и автор – офицер, тоже с закрытыми глазами. Движения их выверены, точны, быстры и уверены, приказания ясны и выполняются тут же. Местами слышится смех, что говорит о близком их всех знакомстве, но когда они сближаются лицами, то стоят близко–близко с закрытыми глазами, пристально всматриваются и не узнают друг друга, и продолжают делать свое дело под канонаду и вой летящих со всех сторон снарядов.

Обессилевший то ли от усталости, то ли от третьего бессонного дня, прямо посреди боя автор укладывается на бруствер, на живот, поудобней подогнув в колене ногу, кладет голову на руки, словно обнимая ими мягкую подушку, и открывает глаза.

Клочок бирюзовых обоев в тонкий серебристый рисунок и нетронутый запыленный графин на столике. Из соседней комнаты доносится шумное присутствие маленького сына и жены. На столе теперь горит лампа с зеленым колпаком, в хрустале графина играет огонь, автор шепчет:

– Почему не спит сын: уже ночь, и ему пора спать.

Бирюзовые обои, очень близко – видны все завитки и серебристые цветы в них, мелькают какие–то решетки и трубы – мелькает комната во всех деталях.

Обратно виден стол с графином и горящей лампой, бирюзовые обои за ними.

Автор с закрытыми глазами лежит на бруствере в позе человека, спокойно спящего в кровати, вокруг стоит грохот и канонада, разрывается и разлетается в стороны земля, сквозь клочья темного дыма взрывов проступает еще более темное – черное в красивые огнистые полосы небо.

У автора открываются глаза.

Клочок бирюзовых обоев и нетронутый запыленный графин, автор удивляется:

– Почему не спит сын: уже ночь, и ему пора спать.

Глаза автора открыты, он лежит на бруствере в позе человека, спокойно спящего в кровати. Совсем рядом с грохотом вздыбливается вверх земля и тут же осыпается вниз шмякающим градом, ноги автора подбрасываются взрывной волной, невдалеке кто–то кричит:

– Убит!

Глаза автора открыты, он не двигается.

Клочок бирюзовых обоев и нетронутый запыленный графин.

Отброшенный взрывом автор лежит на бруствере лицом вверх с невидящими открытыми глазами, закрывает глаза, поднимается на ноги и как ни в чем не бывало, отряхивается от земли. Автор лунатиком перемещается между орудиями, сближается закрытыми глазами с лицами прислуги, отдает распоряжения, сам садится у орудия, закрытым глазом прислоняется к окуляру и на что–то наводит прицел, замирая в это время в задумчивом оцепенении.

Автор задумчиво подходит к ездовому:

– Отчего не спит сын?

Ездовой что–то долго и непонятно объясняет, оба, как китайские болванчики, болтают друг другу головами, ездовой при этом смеется, подергивает левой бровью на кого–то сзади автора. Автор оборачивается – с бруствера на уровне его головы свисают подошвы чьих–то ног.

Бой продолжается – уже днем, слышится непрекращающийся звук артиллерийской перестрелки, вокруг светло и даже различимы контуры людей–лунатиков, орудий, телег, прицепов, штабелей опрокинутых ящиков, взрытой воронками земли, ломаных брустверов и убитых людей.

Внезапно начинается дождь, падают первые капли: посреди боя он оказывается неожиданным и совсем неуместным, люди, боясь промокнуть, бросают орудия, перестают стрелять и начинают прятаться кто куда.

Ездовой лезет под лафет и там сворачивается калачиком, фейерверкер зачем–то раздевает убитого, автор мечется по батареи и что–то как будто ищет, может, плащ или зонтик.

Где идет дождь, там моментально наступает тишина – сражение прекращается – звуки боя стихают и удаляются – все дальше и дальше, остается слышен только звук дождя. Запоздало взвизгивает разорвавшаяся шрапнель, и после нее становится настолько тихо, что даже тяжелое сопение фейерверкера слышится за дождевым перестуком о камни и орудийный металл.

Дождь настукивает каплями по намокшим раскрытым снарядным ящикам на подвозе.

Тяжело и глухо стучит по самим снарядам и сбегает с них неровными струйками подтеков.

Звонко – по щитам орудий.

Гулко – по смотрящим в небо и блестящим от воды орудийным стволам.

Серебристой росой покрывает стекло прицела.

Скатывается со спокойных и вытягиваемых под дождь солдатских лиц с закрытыми глазами.

Скапливается у убитых во впадинах их закрытых глаз.

Взмоченная земля и орудия блестят, дождь шелестит, словно наступила осень. Но где–то за дождем звучит мощный выстрел, где–то там, вдалеке, тишина нарушается и начинает исчезать, поглощаемая шумами, грохотом и приближающейся по всему фронту канонадой. Люди нехотя вылезают из своих укрытий, начинают кричать – отдавать приказания друг другу. Гремит совсем близкий орудийный залп, воздух заволакивается кровавым туманом, дождь не прекращается, его капли все так же упорно тарабанят по орудиям, земле и людям. Люди все меньше обращают на него внимание и снова увлекаются безумием прерванного боя, даже не замечают ручьями скатывающейся с себя воды – с лиц, с шинелей, с живых и мертвых.

Только что прибывший вольноопределяющийся – молодой человек с закрытыми глазами и с рукой у козырька вытянувшись перед автором докладывает:

– Генерал просит удержаться только два часа, и там подойдет подкрепление.

Автор, как будто бы не слыша, шепчет себе под нос: «Почему не спит мой сын?» и отвечает:

– Да сколько угодно продержаться!

Автор приближается своим лицом к закрытым глазам вольноопределяющегося, лицо его бледно и бело, и от страха он продолжает держать руку у козырька.

– Вы боитесь? – автор трогает его за локоть, локоть не опускается, а молодой человек улыбается в ответ и молчит.

– Вы боитесь? – ласково повторяет вопрос автор.

Губы вольноопределяющегося дергаются, силясь выговорить лишнее слово. Неожиданно он вздрагивает, перед его лицом проносится что–то красное и шипящее, и вместо улыбающейся с закрытыми глазами головы с не опущенной рукой остается болтаться голова со срезанной макушкой, из которой во все стороны хлещет кровь. Кровь стекает по оставшимся волосам, вискам, нижней части лба, закрытым глазам, носу, щекам и стекает в раскрытый рот, заливая зубы. Остались только: странная улыбка и клокочущий кровью беззубый смех, красный смех.

Разбитые остатки артиллерийской батареи, исковерканные орудия, развороченные повозки, в странных нечеловеческих позах разбросанные мертвые тела и еще живые – все это красного цвета и зловеще блестит под идущим дождем.