* * *
– К Чайковскому позвали Бертенсона2!
– Да не может быть?!
Г-н Бертенсон – хороший доктор.
Но доктор! Бертенсон – последнее, что видит на этом свете выдающийся русский ученый, писатель, художник, музыкант, артист.
Он является ко всем умирающим знаменитостям.
У человека под ногами осыпается земля. Ноги проваливаются в какую-то яму.
Что это? Могила, – или удастся выкарабкаться?
И все, что видит человек, – бледное небо, чахлая трава, – полно такой прелести…
И так страшна вечная тьма…
Так хочется жить, как еще никогда!
Человек судорожно хватается за отходящую жизнь.
И в эту минуту видит подходящего к постели, улыбающегося доброй улыбкой доктора Бертенсона.
Даже спокойствие разливается по лицу тяжко больного ученого, писателя, художника, музыканта, артиста.
Все ясно. Все определенно.
– Уж Бертенсон пришел. Нет больше борьбы. Бессильно лежат руки и ноги.
Больной почти спокойно скользит в могилу. Унося в гаснущих зрачках образ доктора Бертенсона.
К постели Чайковского подошел Бертенсон.
И в двух угловых окнах верхнего этажа большого дома на углу Морской и Гороховой3 на всю ночь загорелся яркий свет.
Замелькали огоньки восковых свечей.
Словно там была елка.
Чайковский умер.
А еще дней за пять до этого я видел его вечером, после театра, в ресторане Лейнера4.
Он ужинал с друзьями и ел ту самую куриную котлетку, которая оказалась для него роковой5.
Черт знает что такое! Котлетка может оказаться роковой для гения!
Ищите, если хотите, после этого в жизни смысла и красоты!
Я сидел за соседним столом, как раз против Чайковского, и смотрел на этого «певца Онегина с душой Татьяны». Мечтательной и печальной.
Он был весел в тот вечер.
Он смеялся, и от его глаз расходились частые узенькие морщинки, как у смеющихся.
Было что-то милое и детское в этом седом человеке.
И если какие звуки проносились в его голове, – то, конечно, не хватающие за душу аккорды:
«Что день грядущий мне готовит!»6
В Казанском соборе была масса народу7, – и похоронное шествие растянулось больше, чем на версту.
Впереди играла музыка.
Несли на руках гроб, покрытый золотою парчой.
Ехали колесницы, увешанные венками.
Народ толпился по тротуарам и говорил:
– Кого хоронят?
– Генерала, с музыкой.
Многие перегнали шествие, и собрались в Невской лавре8, у забора, вокруг вырытой желтой могилы.
Неподалеку была гранитная глыба, – памятник Мусоргского.
Печальный, без солнца, серый петербургский день в 3 часа уже клонился к вечеру.
Принесли гроб.
Но гроба Чайковского не было заметно за г. Фигнером.
Г-н Фигнер хлопотал9, суетился, был у всех на виду и на первом месте.
– Можно подумать, что хоронят Фигнера! – улыбнулся кто-то. Гроб опустили в могилу, и раздались первые аккорды того света.
Земля зашумела о гроб.
Кругом заплакали старые люди.
Один из друзей выдвинулся вперед к выросшему желтому холмику.
– Прощай, дорогой Петр Ильич… Прощай… прощай…
Он всхлипывал.
– Прощай…
И вдруг раздался молоденький звонкий голосенок:
– Он умер, наконец…
Все с изумлением повернулись к выкрикнувшему такую изумительную фразу.
Розовый, розовый юноша. С пушком на лице. Длинные волосики как проволока. Иззябший, в синеньком пальтеце.
Впоследствии известный декаденток10.
В руках бумажка.
К нему с испугом метнулся г. Фигнер.
– У вас стихи?!
Таким тоном, словно:
– У вас динамит?!
– Стихи-с! – звонко ответил иззябший мальчик.
– Подождите-с! Подождите-с!..
Г-н Фигнер мягко отодвигал его от могилы.
Вышел другой из друзей Чайковского.
– Ты был, незабвенный Петр Ильич… ты был нам… ты был нам…
Он всхлипывал.
– Прощай… прощай, дорогой Петр Ильич…
И едва он замолк, как пронзительный тенорок вскрикнул:
– Он умер, наконец…
Г-н Фигнер в ужасе кинулся:
– Подождите! Подождите… Дайте…
Вышел третий из друзей.
Рыдания душили и этого.
– Петр Ильич!.. Петр Ильич!.. Прощай!..
И снова звонкий тенорок крикнул:
– Он умер, наконец…
Иззябший юноша начинал уже интересовать всех. Вокруг могилы расцвели улыбки.
– Кто это?
А сумрак сгущался.
Один за другим выходили старые друзья. И находили больше слез, чем слов у этой могилы.
И все рвался вперед иззябший юноша, и каждой речи аккомпанировал удивительным выкриком:
– Он умер, наконец…
Наконец, г. Фигнер отодвинулся перед ним в сторону.
– Вам-с. Пожалуйте!..
Юноша шагнул к могиле.
И торопливо зачитал:
«Он умер. Но конец печальный»…
Под чтение его стихов стали расходиться.
На могиле вырос огромный курган, словно костер из венков. И наполнил воздух печальным запахом лавров и вянущих гиацинтов и роз.
Все расходились, и он остался один под душистым курганом лавров и цветов, на который сыпалась мелкая, холодная изморось.
Серый туман чернел. Шумели мокрые деревья. Скрипели мокрые листья под ногами.
И казалось, что в воздухе звучат печальные крики улетающих лебедей из «Лебединого озера».
Чайковского не стало.
И вы на каждом шагу встречаетесь с ним.
С его призраком.
По всему миру носится его печальная тень.
И из всех уголков мира, со всех концертных эстрад стонет и жалуется, и плачет его полная печали, задумчивая славянская душа.
Петр Ильич, смеявшийся детским, милым смехом, евший котлетку у Лейнера, звавший доктора Бертенсона, умер, – и над его могилой прочли:
«Он умер. Но конец печальныйДней унылых…»
Или что-то в этом роде.
Чайковский остался бессмертен. На свете иногда бывает – справедливость сменяет тысячи несправедливостей.
2. Бертенсон Лев Бернардович (1850—1929) – врач-терапевт, лейб-медик, любитель музыки, брат В.Б. Бертенсона, домашнего доктора, приятеля семьи Чайковских. Определенная ирония, с которой пишет о нем Дорошевич, является отзвуком той газетной полемики относительно лечения композитора, которая разгорелась сразу после его смерти и в которой он принял непосредственное участие. 4 ноября 1893 г. он писал в «Петербургской газете»:
«Два благополучно сияющих медицинских светила: в Петербурге г. Бертенсон, в Москве г. Захарьин.
Два безвременно угасших музыкальных светила: в Петербурге П.И. Чайковский, в Москве Н.Г. Рубинштейн.
Обоим музыкальным светилам под конец жизни пришлось познакомиться с излишним самолюбием светил медицинских.
Когда Н.Г. Рубинштейн опасно заболел, г. Захарьин, обиженный тем, что его не позвали в начале болезни, отказался ехать.
Есть другие доктора и помимо меня.
Нужна была просьба покойного московского генерал-губернатора князя В.А. Долгорукова, чтобы г. Захарьин посетил Н.Г. Рубинштейна.
Г-ну Бертенсону даже в голову не пришла мысль о консилиуме в такую трудную, ужасную, критическую минуту.
Нет других докторов, кроме меня!
И там и здесь вопрос самолюбия.
Один „из самолюбия“ говорит:
– Есть и другие доктора! Другой „из самолюбия“ думает:
– Нет других докторов!
А терпеть от этого „самолюбия“ приходится больному.
Господа медицинские светила делали бы очень хорошо, если б, входя к больному, оставляли свое „излишнее самолюбие“ в передней.
Там ему, в сущности говоря, и настоящее место.
Потому что „излишнее самолюбие“ в такие минуты – чувство далеко не „джентльменское“.
Спустя три дня Дорошевич возвращается к этой теме, на этот раз поддерживая прозвучавшее и в других газетах мнение о необходимости некого „общественного отчета“ Л.Б. Бертенсона:
„A.C. Суворин находит, что отношение г. Бертенсона было не безусловно тщательным. М.И. Чайковский находит, что отношение г. Бертенсона было, наоборот, „безусловно-тщательным“.
С г. Бертенсоном случилось то же, что с покойным П.И. Чайковским. Чайковского лечили от холеры три специалиста по грудным болезням. Г-на Бертенсона критикуют как врача… два литератора.
Мы желаем г. Бертенсону одного. Если эта критика расстроит ему нервы, – не дай Бог, чтобы лечить г. Бертенсона от нервного расстройства взялись три акушера.
Всякий хорош на своем месте.
Мнения разделились. Чтоб выяснить истину, г. Бертенсону остается созвать консилиум из врачей и предоставить им решить: был ли его уход за больным безусловно-тщательным или безусловно-нетщательным. Без „консилиума врачей“ в этом деле не обойтись.
С этого следовало начать. Этим придется кончить. Лучше поздно, чем никогда“ („Петербургская газета“, 1893, 8 ноября, No 307).»
Н.О. Блинов и B.C. Соколов пишут в своей книге: «Пока неизвестно, состоялся ли требовавшийся газетами „отчет“ Л.Б. Бертенсона, но судя по тому, что вскоре этот врач стал лейб-медиком, в глазах общественного мнения он все-таки был оправдан» (Последняя болезнь и смерть П.И. Чайковского. М., 1994, с. 166). Эти же исследователи сообщают, что Л.Б. Бертенсон был специалистом по холере и что лечившие Чайковского доктора предприняли все, что было тогда возможно, но тяжелая форма холеры, давшая осложнение на почки, обусловила смертельный исход.
3. …большого дома на углу Морской и Гороховой… – П.И. Чайковский умер в ночь с 24 на 25 октября 1893 г. на квартире своего брата Модеста Ильича в доме на Малой Морской улице в Петербурге.
4. …я видел его вечером, после театра, в ресторане Лейнера. – В ресторане Лейнера, находившемся на Невском проспекте у Полицейского моста, П.И. Чайковский 20 октября 1893 г., после посещения Александрийского театра, где он смотрел спектакль по пьесе АН. Островского «Горячее сердце», ужинал в компании родственников и друзей.
5. …ел ту самую куриную котлетку, которая оказалась для него роковой. – По свидетельству современников, Чайковский ел в ресторане Лейнера макароны и тогда же выпил стакан сырой воды. На другой день, 21 октября, он заболел распространенной в Петербурге холерой. «Сейчас точно установить, где заразился Петр Ильич, невозможно… Однако можно считать наиболее вероятным, что заражение все-таки произошло в ресторане», – утверждают, опираясь на различные документальные свидетельства, Н.О. Блинов и В.С. Соколов (Последняя болезнь и смерть П.И. Чайковского, с. 36).
6. «Что день грядущий мне готовит!» – слова из арии Ленского из оперы Чайковского «Евгений Онегин».
7. В Казанском соборе была масса народу… – В Казанском соборе 28 октября проходило отпевание Чайковского.
8. …собрались в Невской лавре… – Чайковского похоронили на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры в Петербурге.
9. Г-н Фигнер хлопотал… – Н.Н. Фигнер был одним из распорядителей на похоронах Чайковского.
10. Впоследствии известный декаденток… – Может быть, имеется в виду С.П. Дягилев. Он принимал деятельное участие в организации похорон П.И. Чайковского. Впрочем, это мог быть и друг молодого Дягилева Д.В. Философов.
Страницаиз1
СкороКнижный режим