Глава 2. Нуаель-сюр-Мер, 1906 год
В тот год, когда Камилль исполнилось двенадцать, лето наступило рано и прокатилось по долине Соммы, испепеляя поля и леса неумолимым солнцем. Ночи были едва прохладнее дней. Когда Камилль выходила утром на террасу шато, ее босые ноги ощущали приятное тепло каменных плит, не остывших за ночь. А в июле фрукты и овощи в саду, казалось, поспели за одно мгновение. Из садовников в шато был только старик Бастьен, но сил и проворства следить за сорняками и кустарниками ему уже не хватало. Однако нанять кого-то помоложе бабушка позволить себе не могла.
Бастьен собирал и таскал мешками фасоль и перец, огурцы и баклажаны, ягоды и фрукты. Все это он оставлял у дверей кухни. Также ему приходилось рубить дрова для трех старинных дровяных печей, на которых кипели кастрюли, пока кухарка занималась заготовками и консервированием. Бастьен заявил, что сам уже не справляется.
На следующий день Камилль отправилась в огород с корзинкой. Бабушка пригласила на обед гостей, и кухарка готовила террин из свежего гороха.
– Иди скажи Бастьену, что нужно наполнить две миски, – распорядилась кухарка. – Мадам графиня пригласила жену мэра, поэтому стручки гороха и салата латук должны быть идеальными.
– Устроим настоящий званый обед, – кивнула Камилль.
– Да, ma petite, – с грустью в голосе сказала кухарка. – Возможно, это наш последний званый обед.
В этот момент Камилль подумала, что речь идет о последнем званом обеде этим летом, ведь оно близилось к завершению.
Однако когда Камилль пришла на огород, то Бастьена там не обнаружила. Над листьями салата с лейкой склонился темноволосый загорелый подросток. Совсем худой, он казался очень хрупким на вид. Светлые глаза юноши того же льдисто-голубого оттенка, что и платок, повязанный на его шее, глядели настороженно и недоверчиво. Он отступил немного назад, будто не знал, что делать. Его заляпанные грязью штаны были закатаны выше колен. Он был босиком, ботинки аккуратно стояли на деревянном ящике рядом с грядкой.
– Здравствуй. Я Камилль Барбье, – вежливо представилась Камилль. – А как тебя зовут?
Но ответить юноша не успел. Услышав ее голос, Бастьен поспешно вышел из-за бобовых стеблей.
– Мадемуазель Камилль, чем могут быть полезен?
Мальчик вновь опустился на колени перед грядками латука, а Камилль последовала за старым садовником, который собирал стручки гороха. Затем они вернулись к латуку, и Бастьен выдернул пучок листьев, срезав корни коротким ножом.
– Батавия, – сказал садовник, положив салат в корзину. – Устойчива к жаркой погоде, остается хрустящей и сладкой. Подождите, пожалуйста, мадемуазель Камилль, возьму еще на всякий случай пучок фризе.
Ненадолго подняв глаза, мальчик взглянул на Камилль. В этот момент она осознала, какой грязной и поношенной была его одежда. И каково ему смотреть на Камилль – ее белое платье в горошек с оборками, синие кожаные туфли, золотой медальон на шее.
Она вышла с огорода с корзиной, полной зелени. Прежде чем повернуть за угол, она услышала, как старый садовник ругает юношу:
– Не подходи к ней и не разговаривай, понял? Это внучка мадам графини, а ты… ты никто.
В ответ послышалось бормотание, Камилль не разобрала слов. Ей стало жаль мальчика. Захотелось обернуться и сказать, что он вовсе не никто. Но нужно было спешить, ведь совсем скоро прибудет гостья. Камилль пришлось отобрать несколько своих рисунков, чтобы бабушка могла показать жене мэра, как хорошо ее внучка справляется с уроками рисования. Об инциденте с мальчиком Камилль позабыла.
Через месяц дочь Бастьена пришла к бабушке Камилль. Ее отец больше не мог заниматься садом и огородом: он перенес инсульт, и вся левая сторона его тела онемела. Бабушка подарила ей серебряную вазу, велела продать ее и заплатить за лекарства для отца. А затем попросила женщину сходить на кухню и взять домой яиц. В надежде узнать больше о состоянии Бастьена Камилль последовала за ней.
– Он вернется, когда ему станет лучше? – спросила она.
– Нет, мадемуазель, ему не станет лучше, – отрезала женщина. – Вашей бабушке придется найти кого-то другого, кто будет заниматься ее садом за гроши.
Кухарка положила дюжину яиц в картонную коробку и спросила:
– А как насчет мальчика, который помогал ему все лето?
– Этот маленький ублюдок Жан-Поль? Он сбежал после того, как отца сразил инсульт. Скатертью дорога.
Иногда, думая о том, как в итоге сложилась ее судьба, Камилль невольно задавалась вопросом: сохранил ли Жан-Поль воспоминания об их первой встрече? Не столкнись они в тот день в шато, счел бы он Камилль заманчивой добычей? Стала бы она частью его планов?
Времена расточительства не вечны.
Еще до рождения Камилль ее дедушка, граф де Бомарше, пережил унижение, продав фамильный дом в Париже. Это случилось почти сразу после того, как он унаследовал титул. Охотничьи угодья и окрестные леса уже пустили с молотка ради уплаты бесконечных долгов семьи. Дедушка и бабушка Камилль переехали в Нуаель-сюр-Мер только потому, что шато было последним оставшимся у них имуществом. Расположенный посреди фермерских земель особняк оказался невообразимо далек от городской изысканности Парижа.
– Я всегда любил это шато, потому что именно тут мне довелось встретить твою маму, – рассказал отец Камилль. – Когда твой дядя Николя вернулся с Мадагаскара, дед Бомарше устроил грандиозный праздник в честь этого события. Николя пригласил всех вернувшихся на родину сослуживцев. Как я узнал потом, твой дедушка хотел, чтобы его дочь присмотрелась к другу Николя, племяннику генерала Бриера де л’Иля.
Но именно ласковая улыбка и скромные манеры молодого капитана Огюста Барбье покорили ее сердце. После свадьбы он снова и снова отправлялся на фронт, участвовал в завоеваниях новых колоний для Франции. Вернувшись из последнего похода и сложив с себя полномочия, Огюст узнал, что его жена скончалась.
Спустя полгода после возвращения Огюста не стало и старого графа Бомарше. Титул не перешел к Николя, потому что тот умер во время службы в Западной Африке. Но не в доблестном бою, а от холеры.
– Из Огюста офицер был так себе, не то, что наш Николя, – говорила бабушка. Как правило, ей было все равно, кто это слышит. Она не скупилась на выражения, даже если сам отец Камилль находился в той же комнате. – Но, кроме Камилль, у меня никого не осталось, поэтому я, наверное, должна принять и ее отца.
Бабушка была настолько властной, что Огюст терялся на ее фоне. Его присутствие в их жизни было едва ощутимым. После того как восторг от возвращения отца прошел, Камилль могла и вовсе о нем позабыть. Однако Огюст, казалось, раздражал бабушку одним лишь своим присутствием. Она сожалела, что погиб ее сын, а не ущербный зять. Сожалела, что они катятся к нищете.
– Мы вынуждены отпустить вас, – сказала бабушка кухарке мадам Трамбле. – Я знаю, что вы хотели уехать в Тулузу к сыну. Теперь у вас нет причин откладывать переезд.
– Я бы так хотела остаться, мадам. Даже за маленькое жалованье, – плакала женщина. – Я работаю у вас с тех пор, как вы были невестой. Но я нужна внукам, ведь их мать так больна.
– Моя дорогая Трамбле. Вы были мне не только кухаркой, но и другом. Но я больше не в состоянии платить даже урезанное жалованье. Экономке тоже.
В итоге бабушка наняла женщину из Нуаеля в качестве универсальной домработницы на неполный рабочий день. Один день она убирала, один день пекла и варила рагу, один день стирала. И даже научила Камилль пришивать пуговицы и удлинять подол юбки.
Бабушка закрыла одно крыло шато. Затем отгородила еще несколько комнат. В конце концов в их распоряжении остались только собственные спальни и гостиная, где они обедали за круглым деревянным столом рядом с фортепиано. Бабушка продала последние из своих величайших сокровищ: гобелены XVI века с изображением дамы с единорогом, которые украшали вестибюль. Золотые и серебряные канделябры уже давно были проданы, а теперь она избавилась от столового серебра и фарфора.
– Кому нужны тридцать шесть столовых приборов Christofle и Sèvres? – фыркнула бабушка. – Мы едва себя можем прокормить, не говоря о том, чтобы устраивать банкеты.
В 1909 году камилль исполнилось пятнадцать. По этому случаю бабушка заказала торт с изысканной глазурью в местной пекарне. На полях позади шато Огюст подстрелил фазана, а экономка приготовила из него рагу. Бабушка открыла бутылку портвейна, чтобы подать к столу. Она хотела устроить в особняке последний праздник.
– Ты теперь молодая леди, Камилль, – сказала бабушка. – Жаль, у нас в погребе не осталось шампанского. Но этот портвейн даже лучше.
У бабушки в тот вечер было на удивление хорошее настроение. Она много разговаривала, искрилась таким отчаянным весельем, и Камилль сделала вид, будто наслаждается этим маленьким праздником, несмотря на то, что совсем скоро им предстояло покинуть шато.
Спустя неделю дом и вся немногочисленная мебель были проданы на аукционе. А через месяц они переехали в коттедж управляющего имением, расположенный в получасе ходьбы от шато. К нему примыкали сад и небольшой участок сельскохозяйственной земли. Это все, что осталось от владений Бомарше. Уже несколько десятилетий никакого управляющего имением не было и дом пустовал, клумбы покрылись сорняками, а по периметру сада рос колючий кустарник.
Они привезли с собой мебель, что пылилась в кладовых шато, а также кухонную утварь, тарелки и столовые приборы. Глядя на двухэтажный коттедж, Камилль думала, как же им уместить здесь все вещи. Пока Огюст руководил разгрузкой повозок, она вошла вслед за бабушкой в их новый дом.
Повсюду царил мрак. Комнаты казались такими маленькими. Весь первый этаж был меньше, чем гостиная в их шато. Камилль вздрогнула, когда поняла, что под подошвами ее туфель хрустел засохший помет грызунов. С потолочных балок свисала паутина.
– Надо было навести тут порядок до переезда, – вздохнула бабушка. – Интересно, есть ли у нас с собой метла?
«Неужели мы теперь никто?» – подумала Камилль.
Жилось в коттедже, к удивлению Камилль, гораздо спокойнее, чем в шато. Бабушка стала менее требовательной и суровой. Она даже пришла к взаимопониманию с Огюстом, спрашивала его совета по поводу ремонта в коттедже и того, как лучше привести сад в порядок. В жаркие дни они втроем сидели в тени под яблоней и пили чай с лимоном и мятой.
Благодаря помощи соседей, мальчишек Фурнье, отец избавился от сорняков и кустов ежевики, расчистил старые клумбы и огород и приступил к посадкам. Камилль помогла ему проложить извилистую дорожку от огорода к клумбам. Огюст показал ей, как после обрезки восстанавливаются лавровое дерево и кусты розмарина, научил правильно расстилать солому вокруг овощных грядок для защиты от сорняков.
– Я не всегда был солдатом, – признал Огюст. – Мой отец любил работать в саду, а я помогал ему.
– Бабушка тоже любила наш сад в шато, – сказала Камилль. – Может быть, этот сад сделает ее снова счастливой. Здесь она стала счастливее.
– Она облегчила свое бремя. – Огюст сделал паузу, прежде чем продолжить. – Деньги, полученные с продажи шато, пошли на уплату банковского долга. И у нее остались средства, чтобы жить немного комфортнее, чем раньше. Хотя твоя бабушка никогда не сможет забыть, что она графиня. Из-за этого порой она бывает безутешна.
Факт их родословной был подобно ножу у горла. Для графини первостепенной задачей было найти Камилль достойного мужа. Она заставила внучку вдоль и поперек изучить книгу виконта Альберта Реверана «Титулы и подтверждение титулов», чтобы зазубрить имена всех знатных французских семей и отличать старую аристократию от новоиспеченных выскочек.
В пятнадцать лет Камилль уже была достаточно умна, чтобы понимать, что бабушка выдает желаемое за действительное. К сожалению, она не могла принести в брак фактический титул, который требовали нувориши в обмен на свое богатство. Другим капиталом в виде особой красоты Камилль тоже не обладала. Она не унаследовала ни жизнерадостной улыбки матери, ни властной элегантности бабушки. Камилль была бледной и худощавой девушкой с длинным веснушчатым носом. Ее волосы неопределенного каштанового цвета летом выгорали и совсем не держали локоны.
После школы и по выходным бабушка обучала Камилль этикету. Она полагала, что однажды придет время, когда ее внучке понадобится знать, как правильно вести себя за ужином со знатными особами. Кроме того, бабушка заложила пару тяжелых золотых браслетов, дабы оплатить уроки музыки и танцев в Абвиле, ближайшем крупном городе. Она возила туда Камилль каждые выходные на поезде, а дома по вечерам стояла над пианино, пока внучка послушно исполняла гаммы и простые аранжировки. Откинув ковер в гостиной, бабушка помогала Камилль разучивать десятки изящных па, ругаясь на ее медлительность и крестьянскую неуклюжесть.
– Будь твоя мама жива, бабушка не была бы так строга, – сказал как-то отец, когда застал подавленную Камилль в ее комнате. В тот день бабушка рассердилась особенно сильно. – Она возлагает на тебя все свои надежды, надежды времен ее юности.
Но, возможно, он поговорил с бабушкой, потому что на следующий день она позвала Камилль в гостиную.
– Камилль, ты совершенно не проявляешь способностей ни к музыке, ни к танцам, – сказала она. – Возможно, я слишком поздно начала заниматься твоим обучением.
– Мне нравится слушать музыку и смотреть, как другие танцуют, – со всей искренностью призналась Камилль. – А месье Бертран говорит, что мои рисунки весьма многообещающие.
– Что ж, мир изменился, – произнесла бабушка с видом полной капитуляции, – так что, возможно, все это уже не имеет значения. Да и друзей у нас не так много, как раньше.
Камилль знала, что записная книжка бабушки стремительно сокращается, все имена на плотно исписанных страницах вычеркиваются, а письма на бланках с выгравированным фамильным гербом возвращаются нераспечатанными. Похоже, дедушка из-за многочисленных долгов окончательно разрушил свою репутацию.
– Скорее всего, тебе никогда не придется заправлять слугами или вести домашнее хозяйство, – продолжила бабушка. – Мне давно следовало смириться с этим. Ты должна научиться другим, более практичным вещам.
Уроки этикета, танцев и музыки прекратились. Занятия по рисованию с месье Бертраном нравились Камилль больше всего, ей было жаль, что и от них пришлось отказаться. Однако, по крайней мере, у нее остался запас художественных принадлежностей, поэтому Камилль вполне могла заниматься самостоятельно.
Бабушка послала за мадам Трамбле, которая приехала на поезде из Тулузы. Она учила Камилль готовить и заниматься бытом. Простые традиционные блюда, ничего вычурного. Рассказала, как определить, свежие ли ингредиенты, какие куски мяса использовать для тушения, а какие – для жарки. С прагматизмом женщины, пережившей тяжелые времена, мадам Трамбле показала Камилль окрестности.
– А вот щавель. Не стоит платить за то, что любезно предоставляет мать природа, – наставляла мадам Трамбле. – Он делает вкус супа более пикантным.
Камилль научилась разбираться в грибах, собирать листья одуванчика и щавеля для салата, а также шиповник для чая. Она узнала, как правильно мариновать семена настурции, чтобы использовать их вместо каперсов, и как развешивать пучки трав в погребе для подсушки.
По вечерам бабушка и мадам Трамбле сидели у окна в гостиной, шили и предавались воспоминаниям. Камилль часто слышала, как они разговаривали и смеялись до поздней ночи. Две пожилые женщины уже не относились друг к другу как к хозяйке и служанке, их отношения из формальных превратились в дружеские. Мадам Трамбле уехала, когда сын написал очередное письмо с просьбой вернуться.
Камилль казалось, что бабушка сдалась и окончательно смирилась с тем, что ее семья не сможет выбраться из благородной бедности, – по крайней мере, при ее жизни. После отъезда мадам Трамбле старушка стала угасать, мыслями все чаще возвращаясь во времена молодости. Когда Камилль везла ее в город на маленькой двуколке с запряженным в нее пони, бабушка больше не разражалась горькими тирадами, стоило им проехать мимо шато. Она не сетовала на долги мужа, на бессердечных банковских работников и на то, как не уважает благородное происхождение шато его новый хозяин. Она даже не глядела на свой старый особняк.
Однажды бабушка попросила Камилль свернуть в ворота шато, так как им пора домой. Когда внучка напомнила ей, что особняк им больше не принадлежит, старушка нахмурила брови, пытаясь вспомнить. Ее лицо исказилось от горя, но лишь на мгновение, а затем она выпрямилась с привычным достоинством и больше не выражала никаких эмоций.
После нескольких подобных инцидентов Камилль выбрала иную тактику.
– Мы поедем в шато чуть позже, бабушка, – говорила она. – Сейчас нам нужно съездить в город за покупками.
Или сходить на почту, чтобы отправить важные письма. Или встретить кого-нибудь на вокзале. Неважно, какую отговорку Камилль придумывала, бабушка забывала ее через пару минут.
– Честность не есть добродетель, – согласился отец. – Каждый раз, когда ты напоминаешь бабушке о том, что особняк продан, а ее муж и дети почили, это заново ранит ее.
Шли годы, и бабушка все глубже погружалась в прошлое. Огюст перестал быть лишь фоном в жизни Камилль и взял на себя обязанности по ведению домашнего хозяйства. Он договорился со стариком Фурнье о посадке урожая на небольшом участке рядом с коттеджем в обмен на небольшую часть выручки с продажи. Старый пони умер, и Огюст купил подержанный велосипед, который не нуждался в сене и овсе.
– Не люблю, когда земля пустует, – признался он старику Фурнье. – Посадите тыкву, капусту, маргаритки. Все что хотите.
Спустя несколько лет после переезда в коттедж Огюст перебирал кипу документов, хранившихся в ореховом секретаре бабушки. Там он нашел бумаги, в которых, как ему показалось, говорилось о том, что старушка получила наследство от собственной семьи. Она никогда об этом не упоминала – еще один признак ее стремительно угасающего рассудка.
– Она не говорила о своей семье из-за дедушки, – пояснила Камилль. – Он занял деньги у ее братьев и не вернул. Бабушке было стыдно.
– Но, похоже, ей досталось от матери небольшое наследство, – сказал Огюст. – На следующей неделе я поговорю об этом с нашим адвокатом. Поедешь со мной? Ты никогда не была в Париже, Камилль. Мы попросим мадам Фурнье присмотреть за бабушкой несколько дней.
Первое утро в Париже Камилль с отцом провела, гуляя по берегу Сены и под каштанами на Елисейских Полях, о которых так часто вспоминала бабушка. Они посетили богослужение в Нотр-Даме, а потом Огюст повел дочь полюбоваться витражами Сент-Шапель. Вечером они поужинали в кафе «Англе», которое, по словам отца, когда-то было любимым заведением ее матери.
– Разве мы можем позволить себе это, папа? – прошептала Камилль, глядя на люстры, накрахмаленные белые салфетки и хрустальный фужер, который официант поставил перед ней. «Кир рояль» – так назывался напиток, который заказал отец.
– Не волнуйся, завтра все вернется на круги своя, – ответил Огюст. – Просто я хочу, чтобы моя дочь провела с размахом свой первый вечер в Париже.
– А что мы будем делать завтра? – спросила Камилль.
– Приехав впервые в Париж, ты не должна тратить время в офисе адвоката. Я отвезу тебя в Лувр по дороге на встречу. Он такой огромный, что можно неделю бродить и не увидеть одно и то же дважды.
Камилль никогда раньше не была в музее, за исключением музея в Абвиле, где небольшая коллекция состояла из экспонатов, найденных на раскопках в этом регионе. В Лувре же было представлено искусство со всего мира. Она осматривала залы, уставленные мраморными статуями, оригиналами римских скульптур, которые, как она теперь поняла, некогда украшали сады их замка. Стены были увешаны картинами художников, которые Камилль видела только в книгах об эпохе Возрождения.
А затем, ох, настоящее откровение. Еще картины, но не чопорные портреты генералов на лошадях или женщин в париках и роскошных платьях. Не святые и мученики с тяжелыми веками и пустыми лицами, не благовестники и херувимы. Здесь были пейзажи, написанные грубыми мазками. Золотые поля, проплывающие под ослепительно-голубым небом. Безудержно веселящиеся люди: простые рабочие, мужчины и женщины, танцующие под открытым небом. Тихий канал, мощенный водяной рябью, бросающий блики на стоящие рядом дома. Глядя на эти картины, Камилль ощущала прикосновения солнечных лучей на лице, пританцовывала под веселую деревенскую мелодию, ежилась от прохладного ветра, несущего запах сырости от лодок и причалов. Имена этих художников Камилль раньше не знала. Моне. Ренуар. Сезанн.
Эти картины взволновали Камилль. Вызвали желание помчаться домой и поставить мольберт, чтобы нанести на него цветные мазки, изобразить солнечные блики, колышущуюся пшеницу, буйство ветра, подгоняющего облака.
Затем следующий зал – и еще одно откровение. Фарфор, расписанный одновременно яркими и умиротворяющими цветами. Эти утонченные, искусно выполненные изделия, столь отличные от свободных и радостных картин, которыми Камилль любовалась десять минут назад, восхищали ее не меньше.
Табачные пузырьки из прозрачного стекла размером с большой палец, изнутри расписанные детальными миниатюрами. Ширмы с изображениями богов и богинь в парящих одеяниях. Фарфоровые изделия ярких, но в то же время приглушенных тонов, украшенные цветами, мифическими животными и витиеватыми облаками. Некоторая керамика была строгой, покрытой однотонной глазурью, но от этого не менее изысканной: однородный цвет подчеркивал изящество форм.
Камилль стала узнавать разные вариации одной и той же сцены. Восемь фигур окружили урну. Это боги и богини? Фарфоровая статуэтка женщины в развевающихся одеждах поднималась на облаках к луне. Вырезанные из слоновой кости мужчина и женщина, идущие по мосту из птиц и облаков. Камилль понимала суть европейского искусства, знала о значении лилий и голубей, снопа пшеницы и синего цвета. Однако здесь скрытый смысл образов не давал покоя. Их значения были загадкой, которую она не могла разгадать. Если бы Камилль могла подобрать ключ к этой чудесной таинственной истории.
– Вижу, вы знаток китайского искусства, – раздался голос рядом с Камилль. Обернувшись, она увидела улыбающееся лицо женщины средних лет в голубовато-сером наряде. Из-под ее шляпы выглядывали каштановые кудри.
– Вовсе нет, – ответила Камилль. – Я впервые вижу нечто подобное. У моей бабушки было несколько китайских предметов искусства, но теперь понимаю, что они даже близко не были так хороши, хотя и были яркими и большим.
– Возможно, это была европейская имитация китайского фарфора, – пояснила женщина.
– Похоже, вы очень хорошо разбираетесь в этом, мадам.
– Я работаю в магазине, где продается китайский антиквариат, – женщина порылась в сумочке и протянула Камилль визитку. – Раньше мне просто нравилось любоваться китайским искусством. Теперь же я знаю историю, значение и особенности изготовления каждого изделия. Это делает их еще более прекрасными.
У входа в выставочный зал послышалось шарканье. Камилль обернулась. Там стояли девушка и юноша. Оба китайцы. Их черты лица были так похожи, что не составило труда догадаться – они родственники. Молодые люди мельком взглянули на Камилль, а затем обратили все свое внимание на женщину.
– Вот ты где, Дениз, – сказала молодая китаянка. – Нам уже пора.
Женщина кивнула Камилль на прощение. Эти трое покинули выставочный зал. Звук их шагов постепенно стих. Камилль невольно задумалась о том, что же связывало эту троицу. Женщина сказала, что работает в китайском антикварном магазине. Камилль взглянула на визитку в своей руке.
«“Пагода”. Луи Дэн, владелец».
В тот вечер за ужином, на этот раз в простой брассерии Камилль оживленно рассказывала отцу о картинах импрессионистов и выставочном зале, заполненном предметами китайского искусства. Ее слова вызвали у Огюста одну из его редких искренних улыбок.
– Тогда мне есть что тебе показать, – вдруг произнес отец, – как только вернемся домой и бабушка уснет.
Огюст положил свою руку поверх ладонь Камилль, что делал очень редко.
В середине следующего дня, когда Огюст и Камилль сошли с платформы Нуаель, солнце все еще ярко светило. Огюст заметно устал и опирался на трость. Камилль несла их сумки, беспокоясь о том, как отец сможет в таком состоянии добраться до коттеджа. Но, выйдя из здания вокзала, они увидели старика Фурнье с его ослиной повозкой.
– Жена послала меня за вами, – пояснил он, – чтобы вы точно не опоздали к ужину.
Дома пахло свежеиспеченным хлебом, а улыбка мадам Фурнье свидетельствовала о том, что присмотреть за старой графиней ей не составило труда. Воодушевленная очевидной веселостью Камилль, за ужином бабушка была в приподнятом настроении, устремив слабовидящий взор вдаль.
– Париж, Париж, – бормотала старушка, поднимаясь по лестнице. Даже сейчас она отказывалась опираться о перила, поэтому Камилль осторожно поддерживала ее за локоть. – Я любила прогуливаться по этим великолепным аллеям, когда цвели каштаны. Тогда-то твой дедушка впервые меня и увидел. Я гуляла со своими родителями под навесом из цветов. Платье, я помню его до сих пор: розовое в кремовую полоску с ниспадающими кружевами на лифе.
Когда Камилль покинула комнату бабушки, Огюст пригласил ее к себе. Он убрал масляную лампу и книги с большого сундука, стоявшего у кровати, и открыл крышку. Внутри оказались глубокие лотки, разделенные на секции разного размера. Он протянул Камилль какой-то предмет. Нечто твердое, завернутое в ткань.
Она развернула его и ахнула. Невероятная красота.
– Это… китайский фарфор?
– Из Запретного города в Пекине, – кивнул отец. В его голосе сквозила горькая ирония. – Военные трофеи.
Один за другим Огюст доставал из сундука свои сокровища. Они с Камилль аккуратно разворачивали их и раскладывали на кровати. Она почувствовала легкое головокружение. Статуэтки, вырезанные из нефрита и кораллов, табачный пузырек, сделанный из одного большого граната, набор животных из слоновой кости. Фарфоровые чаши и кувшины, вазы с перегородчатой эмалью, такие блестящие, будто бы инкрустированные драгоценными камнями. В деревянной шкатулке хранился головной убор с цветами, сделанными из кораллов и бирюзы. На стеблях из золотой проволоки порхали бабочки, крылья которых были вырезаны из ярко-синих перьев зимородка. Набор из восьми маленьких тарелочек, на каждой их которых изображены причудливые сцены с людьми и животными.
Они сидели друг напротив друга: Камилль – на турецком ковре, прислонившись спиной к стене, отец – в кресле. В свете лампы черты лица Огюста смягчились, он стал выглядеть моложе. Точно так же, как на свадебных фотографиях, когда его смеющиеся глаза были прикованы к лицу матери.
– Почему ты не показал мне их раньше? – Камилль повертела чашу в руках и поднесла ее к лампе. Свет заиграл на полупрозрачных стенках, фарфор был чуть толще яичной скорлупы.
– Я вернулся домой и узнал, что твоя мама скончалась. А многие из этих вещей, – Огюст указал на сокровища, лежащие на кровати, – предназначались ей. Не было смысла доставать их.
Воспоминания были слишком болезненными: о жене, о боевых действиях в Китае. Впервые Огюст открыл сундук, когда банк выставил шато и прилегающие к нему владения на аукцион. Он договорился с управляющим банка о покупке коттеджа, чтобы и его не выставили на торги. Огюст выручил деньги с продажи длинной нити жемчуга – каждый размером с лесной орех. Жемчуга, который, как он надеялся, будет сверкать на шее жены, а затем на Камилль в день ее свадьбы.
– Все это время, – проговорила Камилль, – я думала, что коттедж принадлежит бабушке. Управляющий банком сказал ей, что одного шато достаточно для погашения долгов и продавать коттедж не нужно.
За эти годы Огюст ни разу не сказал теще, что дом принадлежит ему, даже когда она вела себя оскорбительно и бесцеремонно по отношению к нему.
– Не было необходимости поднимать эту тему, – сказал Огюст. – Мы все – семья. И она – твоя бабушка, она заслужила заботу и уважение. В конце концов, это все достанется тебе, Камилль.
Однако Огюст не заложил и не продал больше ни одного сокровища. Сундук был заперт до тех пор, пока не наступили тяжелые времена.
– Теперь же, после посещения нашего юриста и управляющего банком, – продолжил он, – стало ясно, что наши дела плохи. Оказывается, в наследство от семьи твоей бабушке достало всего несколько вещиц, представляющих сентиментальную ценность. Поэтому мне придется продать часть китайского антиквариата в ближайшее время.
Камилль поставила чашку обратно на кровать и взяла в руки другой предмет, флакончик из слоновой кости размером не больше огарка свечи. Его окружала резьба: женщина в платье с длинными струящимися рукавами тянулась к небу, ее ноги парили над землей. На заднем плане покачивались крошечные сосны, а клубящиеся облака двигались навстречу полной луне.
– Мне бы так хотелось сохранить все это, – сказала Камилль. – В Лувре была ваза с подобной сценой. Я бы хотела узнать ее историю.
– Оставь что-нибудь себе.
Склонившись над кроватью, Камилль оглядела все эти изящные предметы и выбрала простой белый кувшин с крышкой. Затем они вместе с отцом осторожно завернули остальные сокровища, убрав их в сундук. Масляная лампа и книги вернулись на свое место.
В своей комнате Камилль поставила кувшин на комод. Из всей отцовской коллекции он казался самым простым и, судя по всему, стоил меньше всего. Отец немного потеряет, если она оставит кувшин себе. Камилль взяла его в руки – округлые формы были немного шершавыми, но в то же время приятными на ощупь. Она так нуждалась в утешении, думая о неизбежном угасании бабушки.
В последний год жизни бабушки Камилль исполнился двадцать один. Бывали моменты, когда старая графиня просыпалась с ясным взором, четкой речью и полным осознанием своей прошлой и настоящей жизни. В эти редкие мгновения она не жаловалась на утраченный титул и богатство, а просто принимала как факт.
– К тому времени, как я вышла замуж за твоего деда, семья Бомарше уже не была богата.
Камилль пришла забрать у бабушки тарелку с ужином и, заметив, что старушка внятно и доходчиво излагает свои мысли, присела рядом с ее кроватью. Такие моменты стали крайне редки.
– Я старалась быть осторожнее с деньгами, – продолжила бабушка, – а твой дед – нет. Например, эта чудовищная картина. Ненавижу, когда она смотрит на меня свысока.
Она указала на картину, написанную маслом, в роскошной позолоченной раме, на которой дед Камилль стоял с хлыстом в одной руке, а другой держал за поводья гнедую лошадь. На заднем плане виднелись шато и сады.
– Это работа выдающегося художника Каролюса-Дюрана, – пояснила бабушка. – Мы не могли себе ее позволить, но твой дед заплатил ему из последних денег. Он даже дал этому человеку надбавку, просто чтобы сделать красивый жест. Вскоре после этого твой дед начал брать кредиты в банке под залог шато.
– Может быть, мне убрать картину, бабушка? Чтобы она на тебя не смотрела. – Камилль встала со стула рядом с бабушкиной кроватью.
– Сиди, сиди. В этом нет необходимости. – Графиня потянулась и взяла Камилль за руку. Когда ум бабушки был ясным, она была ласковой и чуткой, вся горечь испарялась, а ссоры прекращались.
– Хочу, чтобы она напоминала мне о том, как бесполезно держаться за мир, которого больше не существует. А вот эту картину я люблю больше всего. – Бабушка указала на небольшую акварель в рамке, стоявшую на столе рядом с ней. На этой картине Камилль много лет назад изобразила коттедж в весеннее время, яблоневые лепестки парили в воздухе.
– Мы должны были позволить тебе продолжить заниматься рисованием. Ты очень талантлива.
– Все в порядке. Я стала рисовать намного лучше, просто практикуясь самостоятельно. – Камилль погладила бабушкину руку. – Каждый раз, когда отправляюсь за грибами и ягодами, я беру с собой альбом для зарисовок.
– Камилль, выходи замуж за человека, который сможет о тебе позаботиться, – сказала бабушка, – и, если сможешь, найди способ зарабатывать на жизнь своим трудом.
– Зарабатывать себе на жизнь? – в недоумении переспросила Камилль. Бабушка никогда раньше не поднимала этот вопрос.
– Не знаю точно, чем ты могла бы заниматься, – она крепко сжала руку Камилль пораженными артритом пальцами, – но Франция меняется, моя дорогая. Особенно для таких людей, как мы. Война ведь закончится.
– Я умею готовить, – сказала Камилль. – Мадам Трамбле меня всему научила.
– Из-за моей гордыни ты не смогла завести друзей и была так одинока, – продолжала бабушка. – Выйди замуж за фермера, сапожника или жандарма. За доброго и честного человека, для которого твое счастье и благополучие будут важнее гордыни. За того, кто не разочарует тебя, как разочаровал меня твой дедушка, когда нашей семье так нужны были деньги. Но все же, признаюсь, в остальном я была счастлива с ним.
– Потому что он очень тебя любил, бабушка.
– Скажу по секрету, – фыркнула старая графиня, – от любви его было мало толку. Он оставил нашу семью без гроша в кармане. Тем не менее я была счастлива просто потому, что твой дедушка был рядом. Я любила его. Счастье – это не быть любимым, а любить.
Бабушка медленно закрыла глаза. Камилль положила голову на подушку и почувствовала, как бабушкина рука нежно гладит ее по волосам, услышала тихий голос, напевающий колыбельную. Когда Камилль поняла, что бабушка уснула, она на цыпочках вышла из комнаты.
На следующее утро Камилль поехала на велосипеде за священником. Бабушка умерла во сне. Казалось, она просто забыла проснуться. То, что графиня скончалась во сне, было благословением, и Камилль это знала. На глаза навернулись слезы. Весна еще никогда не была такой прекрасной и скоротечной, а великолепие ароматов и ярких красок цветов и побегов не проходило так быстро. Камилль проехала на велосипеде мимо шато, не желая даже смотреть на него. Слишком сильно оно напоминало о бабушке и собственном детстве. Пусть Камилль и часто вспоминала вечера в розовом саду, кружевные скатерти и домашний лимонад, игры в буль и крокет, но по-настоящему она никогда не была счастлива в этом доме. В его стенах между отцом и бабушкой все время царило напряжение.
Камилль поняла, что не чувствует горя в его чистом виде. Она скорбела по бабушке, но в то же время испытывала облегчение. Камилль очень любила бабушку и нещадно ругала себя за подобные мысли. Но все же старая графиня была тяжелым и глубоко несчастным человеком.
Они провели простые похороны в маленькой церкви Успения Пресвятой Богородицы. Приглашать никого не пришлось, весь город узнал и пришел выразить свое почтение. Мадам Дюмон, жена почтмейстера, положила на гроб белую лилию. За стенами церкви весенний ливень оросил землю.
– Месье Барбье, Камилль, – обратилась к ним мадам Дюмон, – я испекла пирог, а еще у нас есть настоящий кофе. Заглянете в гости? Как раз переждете дождь.
Камилль неуверенно посмотрела на отца, который тут же кивнул.
– Замечательно, – сказала мадам Дюмон. – Эдуар, подержи зонтик над Камилль, чтобы она не промокла.
Сын мадам Дюмон смотрел на Камилль из-под длинных ресниц. Эдуар был одним из тех юношей, с которыми бабушка не разрешала ей разговаривать ни в церкви, ни на улице, ни даже на почте, где он работал вместе с отцом. Но бабушки больше нет.
Эдуар сделал предложение Камилль спустя полгода. Рождество она с отцом праздновала в доме семьи Дюмон, где мадам Дюмон почти весь ужин уговаривала их скорее назначить дату свадьбы, чтобы она могла договориться со священником. Однако в начале нового года Эдуара призвали в армию. Он сразу же поступил на службу.
Эдуара убили в первую неделю пребывания в Вердене.
На похоронах Камилль стояла между месье и мадам Дюмон.
– Все восхищались твоей стойкостью, – сказал ей отец, когда они вернулись из церкви. – Как ты вела мадам Дюмон от могилы, сдерживая слезы, чтобы не причинить ей еще больше боли.
Камилль ничего не ответила. Отцу незачем знать, что она скорбит по Эдуару не больше, чем по любому другому юноше, погибшему на войне. В течение нескольких месяцев после смерти бабушки его добрые карие глаза с длинными ресницами и внимание отвлекали Камилль от горестного оцепенения. Вечером, перед уходом на фронт, Эдуар попытался пылко поцеловать ее. Камилль не стала сопротивляться, ведь он мог не вернуться домой живым. Она покорно отвечала, когда язык Эдуара раздвигал ее губы, его руки шарили по блузке. Он прижал ладонь Камилль к своему паху, тихо застонал, а потом ушел прочь в темноту. На следующее утро она видела Эдуара на вокзале, где он, казалось, стыдился даже в глаза ей взглянуть.
Через некоторое время Камилль попыталась воссоздать в памяти лицо Эдуара, но ничего не вышло. Все, что она помнила, – его спина и плечи, когда он садился в поезд, и рука мадам Дюмон, крепко сжимающая ее ладонь в тот момент.
В июне, спустя четыре месяца после похорон Эдуара, Камилль и Огюст отправились на могилу бабушки, чтобы исполнить свой последний долг. Отпевание прошло в их любимой маленькой церкви в Нуаеле, но старая графиня была похоронена рядом с мужем в приморском городке Ле-Кротуа, на территории величественного монастыря Климента Папы Римского. Постоянно занятой из-за войны каменщик наконец-то вырезал имя бабушки на надгробии – внушительном памятнике из черного гранита, увенчанном фамильным гербом. Эпитафия покойного графа, все его имена и титулы занимали так много места, что хватило только на одну скромную строчку для бабушки.
Элизабет-Амандин, графиня де Бомарше
(1840–1915)
– Бабушка часто говорила, что более или менее сносным жизнь в коттедже делали розы «Глуар де Дижон», который росли у нее под окном. – Камилль наклонилась и положила те самые цветы на могилу. – Жаль, что мы не смогли вырезать на камне больше слов. А ведь так хотелось сказать, что она была любима.
– В каком-то смысле это и сказано на ее надгробии. – Отец обнял Камилль за плечи. – Имя Амандин означает «горячо любимая».
Когда Камилль сошла с поезда в Нуаеле, она заметила, как сильно устал ее отец. В течение последнего года Огюсту нездоровилось. У него все время что-то болело. Камилль была слишком занята уходом за бабушкой и поняла, как сильно он ослаб, только после ее смерти. От станции до коттеджа – добрых сорок пять минут пешком. Камилль надеялась, что отец справится, если они будут идти не спеша.
– Капитан Барбье? – вежливо поздоровался мужчина. Темные волосы заблестели в свете заходящего солнца, когда он приподнял фуражку.
– Да, это я, – кивнул Огюст, обернувшись.
Мужчина отдал честь.
– Меня зовут Жан-Поль Руссель. Мадам Фурнье попросила меня подвезти вас домой.
Мужчина слегка поклонился Камилль, а когда выпрямился, она сразу же его узнала. Она видела его в огороде шато, когда они еще были детьми. Это тот самый помощник Бастьена, «маленький ублюдок», который сбежал и которого Бастьен назвал никем. Глаза Жан-Поля были бледно-голубого цвета и контрастировали с темными бровями и усами. Таких глаз Камилль никогда не видела.
Они пошли за Жан-Полем к повозке с осликом, стоявшей через дорогу от железнодорожной станции. Во время ходьбы он слегка прихрамывал.
– Знакомая повозка, – заметил Огюст, – и ослик тоже.
Он погладил животное по носу.
– Все в округе знают повозку и ослика старика Фурнье, – с улыбкой ответил Жан-Поль. – Я помню его еще осленком.
Говоря эти слова, он улыбнулся именно Камилль, чью руку крепко сжимал, помогая забраться в повозку. Она устроилась на груде мешков и с облегчением прислонилась к деревянному бортику. Как же хорошо, что отцу не придется идти пешком.
– Вы родом отсюда? – поинтересовался Огюст, устраиваясь на сиденье рядом с Жан-Полем.
– Да, но я покинул Нуаель, как только стал достаточно взрослым, чтобы записаться в армию.
В начале войны Жан-Поль был ранен в одном из первых сражений при Марне. Демобилизовавшись из-за больной ноги и потери слуха на одно ухо, он решил вернуться в Нуаель. Камилль прислушивалась к разговору мужчин: от новостей о войне до урожая этого года.
– Я хорошо разбираюсь в техническом оборудовании, – сказал Жан-Поль. – Я подал документы на Северную железнодорожную станцию, чтобы стать учеником механика, а пока жду ответа, занимаюсь сельскохозяйственными работами.
– На железных дорогах сейчас не хватает рук, – согласил Огюст. – Они не посмеют отказать храброму ветерану. У вас есть все шансы.
Добравшись до дома, Жан-Поль отказался от предложения Огюста выпить вместе.
– Но если позволите, я как-нибудь загляну к вам, чтобы поговорить об армейской жизни и послушать ваши истории, месье.
На этот раз, когда Жан-Поль улыбнулся Камилль, она улыбнулась в ответ.
Жан-поль был принят на Северную железнодорожную станцию. Он сообщил об этом Огюсту и Камилль, когда приехал к ним с визитом, первым из многих за то лето.
– Мне всегда нравились поезда, – поделился Жан-Поль. – Меня научат ремонтировать локомотивы и другие механизмы.
Жан-Поль стал постоянным и весьма полезным гостем. Он пропалывал грядки, забирался на стремянку для сбора фруктов, даже дрова рубил. Он всегда почтительно общался с Огюстом и был столь же вежлив с Камилль. Без лишних разговоров все поняли, что Жан-Поль ухаживает за ней.
– Жан-Поль очень трудолюбив, – однажды днем сказал Огюст. Он весь день пролежал в постели и почти ничего не ел. Камилль поставила чашку чая на прикроватную тумбочку.
– Ты что-нибудь знаешь о его семье, Камилль? Твой Эдуар принадлежал к семейству Дюмон. А что насчет Жан-Поля?
– Он не рассказывал ни о своем прошлом, ни о семье, – покачала головой Камилль. – Жан-Поль сирота.
– Этот мужчина сражался за свою страну. – Огюст казался задумчивым. – И работа на железнодорожной станции – это надежно. Конечно, не аристократ, которого хотела для тебя бабушка, но, кажется, он достойный человек.
Они оба знали, что, к сожалению, после окончания войны возникнет острая нехватка пригодных для брака мужчин, как трудоспособных, так и нет.
– Я не хочу торопить тебя с таким важным решением, Камилль, – произнес отец, – но мне было бы спокойнее, выйди ты замуж до того, как меня не станет.
Услышав звук открывающейся кухонной двери, Камилль поспешила спуститься на первый этаж. Жан-Поль принес картошку, которую накопал в саду, и спускал ее в погреб.
– Ты не обязан это делать.
– Мне нравится заниматься садоводством, – отмахнулся Жан-Поль, а затем куда серьезнее добавил: – Капитану Барбье сейчас нездоровится. Позволь мне помочь.
После того как Жан-Поль закончил работу в огороде, Огюст спустился вниз. Он настоял на том, чтобы Жан-Поль отдохнул и посидел с ними перед садовым домиком. Камилль вынесла поднос с напитками: пиво для мужчин и лимонад для себя.
К садовому домику можно было пройти от дома через огород по извилистым дорожкам между цветами и грядками. Огюст сам построил его вскоре после их переезда. Камилль подозревала, что он сделал это для того, чтобы иметь возможность хоть где-то спрятаться от бабушки. Сад находился достаточно близко к дороге, и Огюст мог наблюдать за проезжающими мимо повозками и людьми. Иногда он приглашал кого-нибудь из соседей выпить.
Огюст часто засыпал в саду после бокала пива. Именно в такие моменты Камилль видела, как быстро угасает ее отец. Сгорбленный и исхудавший, он выглядел не на пятьдесят, а на восемьдесят. Его лицо было болезненно-бледным, а руки тряслись.
– У него часто бывает отдышка, Камилль, – сказал Жан-Поль, возвращаясь вместе с ней на кухню. – Может быть, ему сходить к врачу?
– Папа отказывается. Говорит, что уже посещал доктора в Париже, и поделать ничего нельзя.
Голова Огюста поникла, а дыхание замедлилось. С таким же успехом можно было представить, что Камилль и Жан-Поль в садовом домике наедине.
– Пойдем, – сказала Жан-Поль, – прогуляемся. До фермы семьи д’Амерваль и обратно.
– Хорошо.
Жан-Поль улыбнулся и взял Камилль за руку.
– Я знаю, что ты была помолвлена, – начал он, – но твой жених погиб.
– Эдуар Дюмон, – ответила Камилль. – Хотя я подозреваю, что он не был готов к женитьбе. Его мать и война поторопили события. Эдуар умер через несколько недель после призыва на фронт, под Верденом.
– Эдуар Дюмон, – задумчиво повторил Жан-Поль. – Все никак не могу вспомнить, как он выглядел.
– Зато я хорошо помню нашу с тобой первую встречу, – сказала Камилль.
И тут же пожалела об этом, когда черты лица Жан-Поля ожесточились, а глаза сузились. Что-то в его взгляде заставило ее поспешно отказаться от своих слов.
– Но я не уверена. Ты, наверное, ходил в школу для мальчиков, а мы, девочки, видели тебя только издалека в учебные дни.
– Они держали нас, мальчиков и девочек, отдельно, чтобы избежать неприятностей. – К облегчению Камилль, он улыбнулся. – Но я помню, как ты шла в школу, Камилль, в белом платье с рюшами и голубыми лентами.
Она никогда не надевала в школу белое платье. Жан-Поль вспоминал тот день в огороде. Он не знал, что она тоже запомнила тот день и того тощего мальчика с грязными коленками. Жан-Поль не хотел, чтобы ему об этом напоминали. И разве Камилль могла его в этом винить? Она почувствовала прилив сочувствия к мальчику, который, как ей казалось, все еще находился внутри этого взрослого мужчины. Камилль хотела дать ему понять, что он вовсе не «никто».
На полях семьи Д’Амерваль близ коттеджа Барбье рос ячмень. В первый год войны только их старший сын был призван в армию, поэтому они смогли собрать урожай. Весной д’Амервали засеяли поле, несмотря на то что в результате воздушной атаки посреди него осталась воронка и был поврежден амбар. Но теперь в семье остались только женщины, и они перестали заниматься урожаем, который кормил их столько лет.
Дверь амбара со скрипом отворилась. Она держалась на ржавых петлях. Стена справа от входа была сильно обгоревшей, а часть крыши над ней обрушилась, превратившись в груду обугленных досок.
– К счастью, другая часть крыши уцелела, – сказала Жан-Поль. – И солома тут хорошая и сухая.
Он сел и похлопал по месту рядом с собой.
Камилль не хотела туда садиться, но и обижать Жан-Поля у нее тоже желания не было. Поэтому с нервной улыбкой она устроилась рядом и прижала колени к груди. Он накрутил прядь волос Камилль на палец и аккуратно потянул за нее.
– Посмотри на меня и на себя, – задумчиво проговорил Жан-Поль, – ты внучка графини.
Он и раньше целовал Камилль, но только в щеку в знак приветствия или прощания или слегка в губы. Теперь Жан-Поль целовал ее пылко, засовывая язык ей в рот и прижимая ее тело к соломе. Его руки скользнули по бедрам Камилль.
– Жан-Поль, пожалуйста, нет, – сказала она, отвернувшись. – Мы не должны делать этого.
– Ты занималась этим с Дюмоном? – усмехнулся он.
Камилль покачала головой, а Жан-Поль рассмеялся.
– Значит, я у тебя первый. – Он раздвинул ее ноги коленом. – Перестань притворяться, будто не хочешь этого, Камилль. Каждая деревенская девчонка знает, для чего используется этот амбар.
– Я этого не знала, Жан-Поль. Я не в курсе того, в чем сведущи другие девушки. – Камилль боролась, пока он прижимал ее к земле с торжествующей улыбкой.
– Именно это мне в тебе и нравится, маленькая графиня, – сказал он. – Строишь из себя недотрогу, ведешь себя так целомудренно, но это ведь неправда, да? Иначе бы ты не согласилась пойти со мной сюда, не так ли?
И пока Жан-Поль наваливался на нее и кряхтел, все, о чем Камилль могла думать сквозь острую боль, когда сопротивлялась, а затем сдалась: подтолкнула ли она Жан-Поля к этому? Это она дала ему повод? Это ее вина?
– Ну вот видишь, – весело сказала он, скатившись с Камилль, – ты перестала сопротивляться и даже получила удовольствие. Пойдем и скажем твоему отцу, что мы женимся. А если он посчитает, что я недостаточно хорош, то дай ему понять, что для других мужчин ты непригодна.
