Глава 4
– Слушаю, Шпринцель.
– Алло?
– Я же сказал: я слушаю. Так что поверьте мне. Это моя профессия. Я слушаю, говорю я вам еще раз.
– Тогда… здравствуйте. Я звоню, потому что…
– Потому что вам нужен бургер.
– Что-что?
В трубке раздался длинный смешок.
– Не любите бургеры? Например, Биг Мак. Как насчет Биг Мака? Я проголодался.
– Э-э-э… Я, наверное, ошибся номером…
– Ни черта вы не ошиблись! Я психиатр-психоаналитик, так что успокойтесь.
– Но почему вы заговорили о Биг Маке?
– А почему нет?
– Да потому что я не для того позвонил!
– Догадываюсь.
– Э-э-э.
– У меня есть окно в 15:00. Заходите повидаться.
– До встречи.
Шпринцель повесил трубку. Этот первый скоротечный разговор оставил меня в сомнениях, но я не был знаком ни с одним психоаналитиком и думал, что все такие доктора – чокнутые. Его кабинет находился недалеко от моего дома, прием доктор назначил на ближайшее время, и я решил пойти. Быстренько приготовил себе гратен из баклажанов, поел и отправился на сеанс.
Я не торопясь спускался по улице Брансьон, прошел мимо любимой пиццерии «У Фабио».
– Бабински, хочешь кальцоне?
– Не сегодня.
Фабио сделал трагическое лицо, как будто решил навсегда вычеркнуть кальцоне из меню, а я продолжил свой путь и оказался на улице Конвенции. Потеплело, небо совсем прояснилось.
Доктор Шпринцель сам открыл мне дверь квартиры на третьем этаже старого османовского дома. Он не заставил меня ждать в приемной, а сразу повел к себе в кабинет.
Я увидел захламленный стол светлого дерева, на котором навалом лежали книги. На паркете выстроились стопки томов, стены были украшены абстрактными полотнами, картины в тяжелых рамах висели на крюках или были небрежно расставлены тут и там. Я как-то прочел одну статью, в которой говорилось, что весьма благонамеренные люди иногда живут в совершеннейшем хаосе и что обратное порой оказывается столь же верным. Вот вам пример: мой дом идеально опрятный, а я – маньяк. В остальном же…
Я обратил внимание на стульчик яблочно-зеленого цвета, совершенно выбивавшийся из общего стиля комнаты. Шпринцель, мягко покачиваясь в кресле, знаком указал мне на стул и посмотрел в глаза.
– Ваше имя?
– Бабински.
– Просто Бабински?
– Просто Бабински.
Шпринцель не моргнув глазом записал мою фамилию старорежимной шариковой ручкой на листке бумаги, испещренном какими-то закорючками.
Доктор выглядел лет на семьдесят пять. Он был высоким и тощим, родинки и кератомы усеивали лысый череп и морщинистое лицо, а глазами навыкате Шпринцель напомнил мне влюбленного барашка. Сиреневая рубашка со стоячим воротничком и желтая бабочка в белый горошек выглядели очень экстравагантно, он все время улыбался, хмурил брови и снова улыбался. Я попытался объяснить свою проблему:
– Я пришел, потому что перестал спать.
– Когда это началось?
– Да так… недавно.
– Произошло что-то невероятное?
– Вообще-то да.
– Вы испытали шок?
Шпринцель качался в кресле все медленнее и медленнее. Он видел меня насквозь.
– Нет.
– Тогда что?
– Ну… Все сложно… Не уверен, сто́ит ли вас посвящать.
Шпринцель посмотрел на часы.
– У вас еще тридцать пять минут. Успеете.
– Время ни при чем. Я не знаю, сто́ит ли об этом говорить. Это непросто.
– А что просто в наши дни, Бабински? Разве что утренняя чашка кофе, да и то если машина готовит хороший! Не представляете, как трудно найти приличную кофемашину! Мне нужно, чтобы она фурычила без сбоев! Но главное, пусть выдает вкусный кофе! Меня бесит, что человечество идет вперед семимильными шагами во многих областях, а с простейшим бытовым прибором справиться не может.
Он выдержал долгую паузу, потом сказал спокойным голосом:
– Мне нравится ваша фамилия. Польская?
– Не знаю.
– Венгерская?
– Не думаю.
– Словацкая?
– Понятия не имею! Я воспитывался в приюте, и о родителях мне ничего не известно…
Признание впечатлило врача, он почесал затылок, что-то черкнул в блокноте, а поверху нарисовал куб. Я продолжил:
– У меня особая работа.
– Вы гробовщик?
– Э… И нет, и да.
– Так чем вы занимаетесь?
Я сделал глубокий вдох.
– Вообще-то, я – наемный убийца.
– Работа как работа.
– Правда?
– Какого ответа вы ждете?
– Сам не знаю.
– Давно начали?
– Долго объяснять.
– Хотите, чтобы я стал вашим психотерапевтом?
– Не знаю.
– Скольких вы убили?
– Пока одного, но будут и другие.
– Устраняете мерзавцев?
– Почти угадали.
– Ну уж точно не нобелевских лауреатов.
– В точку.
– Чувство вины возникло после исполнения первого контракта?
– Да.
– Почему?
– Откуда мне знать?
– Сигарету?
– С чего вы взяли, что я курю?
– У вас пальцы пожелтели от никотина, как у любителей табака.
Шпринцель достал из ящика пачку, вынул сигарету, протянул мне, но сам не закурил. Я щелкнул зажигалкой.
– Расскажите об убитом.
– Он был сукин сын.
– Воображаю!
– В прямом смысле слова.
– ?..
– Его мать была шлюхой. Профессиональной. Он стал сутенером, вел сволочную жизнь, понимаете? Я выполнил контракт, а еще – сделал его счастливым.
– Счастливым?
– Да, счастливым.
– Но… как… зачем?
Я нервно затянулся, он с задумчивым видом почесал затылок.
– У меня есть этика убийцы, доктор. Особая.
– Насколько?
– Я хочу делать людей счастливыми.
– Тогда почему не стали вожатым в летнем лагере, например в Альпах? Лично я люблю Альпы.
– Я рос в интернате и всегда, сколько себя помню, был очень метким. Судьба-злодейка послала мне навстречу… рекрутера.
– Его заинтересовал ваш талант?
– Да.
– В каком мире мы живем!
– Не понимаю…
– Вы и правда такой суперметкий?
– Есть дартс или просто дротики? Я покажу.
– Увы…
– Жаль.
– Проехали. Но зачем делать счастливыми тех, кого заказали? Объясните, мне интересно.
– Не знаю.
– Вы стараетесь осчастливить их, а потом ликвидируете?
– Да.
– Вы шикарный тип, Бабински.
– Думаете?
– Я не то чтобы всеведущ, но уж искушен точно…
На бледно-голубой стене за креслом доктора Симона Шпринцеля висела труба, и я поинтересовался:
– Играете?
– Я психиатр-психоаналитик и трубач.
– А я ничего не знаю об этом инструменте.
– Труба – потрясающий инструмент, не похожий ни на один другой.
– Почему?
– Музыкант может извлечь из трубы вздох отчаяния и стон любви.
– С ума сойти…
– Хотите позаниматься? Я вас научу.
– Можно попробовать.
– Ну и хорошо. Встречаемся завтра.
– Прямо завтра?
– Ну да. Еще сигарету?
– Спасибо, нет.
– Значит, завтра.
– Правда?
– Правда! Будем работать, Бабински.
