Екатерина Леглиз. ДОМИНО
Цок-цок-цок. Толстый каблучок мисс Шэрроуз свербил бетон Тауэрского моста. Она проходила по нему каждую пятницу – спускалась от Олдгейт-Ист вдоль Леман-стрит и потом направо по Роял-Минт, – спеша на собрание клуба домино. В этот апрельский день было слишком сухо и солнечно, по-наивному приветливо. И ей вдруг захотелось совершить какое-нибудь веселенькое убийство.
Мисс соображала быстро, в такт своим каблучкам, и с той же решительностью осуществляла задуманное. Если бы некий взбунтовавшийся великан собрался щелчком пальцев раскрошить центр Лондона, то она не хуже Майкла Керне рассчитала бы ему траекторию падения фишек.
Начав с Ситипоинт, она прошлась бы через Бишопсгейт и наконец добралась бы до Тауэрского моста, по которому теперь так воинственно шагала. Маленькая бесславная завистница мисс Шэрроуз жила в уверенности, что любые злодеяния лучше творить чужими руками: не только в практических, но и в божественных целях. Ведь если ее планы вдруг пойдут вразрез с планами Вселенной, то чья-то высшая воля непременно все остановит. Не даст, так сказать, опрометчиво пошатнуть баланс сил. А если смолчит, проигнорирует, значит, ее чувство справедливости, как и прежде, не подвело, и эта навязанная книжками добродетель не более чем сказка для дурачков.
О собрании было забыто, мисс Шэрроуз не терпелось попасть домой. И вот она уже не шла, а бежала мимо клуба через Боро-маркет, чтобы прыгнуть там в подземку и через несколько минут вынырнуть на Кеннингтон. Но, оказавшись в сотне метров от квартиры, посмотрела в кирпичную даль и вдруг замерла. Жуткая радость сдавила горло. Она представила, каким образом избавится от финальной жертвы: лишь слегка толкнув первую фигуру из судьбоносной змейки человеческого домино.
И раз метод был найден, то дело оставалось за малым – выбором жертвы. И тут ей на глаза попалась белокурая соседка из особняка напротив, улыбавшаяся всегда чересчур приветливо. Великолепная миссис Уайлдблум была замужем дважды, что не давало достаточного повода назвать ее распутницей, но пробуждало зависть. И вот эта самая зависть, которую не получалось выплеснуть, отравить ею кого-то или хотя бы испачкать, мерзко щипала изнутри. Особенно раздражала притворная доброта и незаслуженная удача этой миссис Уайлдблум. Ей все давалось играючи, будто по ее пластичным сосудам вместе с кислородом танцевала сама Легкость. Словно судьба дарила ей неприлично много и за просто так. И в этом-то и была несправедливость, с которой мисс Шэрроуз решила начать борьбу. На случай, если кто-то свыше по халатности не досмотрел.
В беллетристике, как и в жизни, не бывает монотонно плохих героев. На каждого придется по бездомной кошке или тяжело больной сестре, что сидит на иждивении с десяток лет. Тягостно любимая сестра мисс Шэрроуз скончалась прошлым летом. Теперь у нее осталась лишь кошка, к которой она испытывала священную привязанность.
Мисс Шэрроуз не боялась, что ее раскусят. Она естественным образом сливалась с городским пейзажем: стянутый шпилькой пучок, свинцовый взгляд, бескровные губы. Затянутая в ржаво-серый тренч, но в начищенных до блеска туфлях. Красной была лишь подкладка в ее сумочке. Она не заглядывала на распродажи в «Хэрродс» и крайне редко смотрела в зеркало своей крохотной прихожей. Потому что все про себя знала и была убеждена, что никогда не сможет очутиться на троне. Единственное, что в ее силах – это подрезать ножки стульев тем, кому посчастливилось усесться повыше.
Тем же вечером план был готов. Простой, казалось бы, на волю случая, но мисс Шэрроуз слишком хорошо разбиралась в людских грехах, чтобы совершить промашку. И вот какой она видела свою месть.
Достаточно было заплатить доставщику пиццы, который за пару сотен соблазнит несоблазнительную жену садовника. Та, поверив в новое страстное будущее, соберет чемодан и уплывет подальше – на другой берег Темзы, как на чужой континент, искать свободы и счастья. А что до садовника? Так он, по привычке, взболтает горе в литре бренди и не выйдет на службу ни к утру вторника, ни к полудню среды. Тогда миссис Уайлдблум забеспокоится и, взяв коробку лимонного печенья, сама придет к нему домой. Садовнику покажется, что она всегда была к нему благосклонна чуть более положенного и явилась с визитом не просто так. Кто бы отказал в ласке такой как миссис Уайлдблум, белокожей и мягкой, пахнущей слаще самой прекрасной розы в саду? И он, под хмелем и волнением, глухой к ее крикам, сорвет дорогое атласное платье и бросит на шершавый вонючий ковер, и заставит раскаяться, и растопчет в кровь эту ее пресловутую Легкость. И оставит так лежать, тяжелую и немую.
Под вечер она очнется и ничего не вспомнит. «Диссоциативная амнезия», – скажет потом психотерапевт, но будет поздно. Все станет чужим: кожа, взгляд, отражение. Она выбросит помады и порвет чулки. И соседи вдруг начнут над ней смеяться – сначала эхом, затем в лицо. А ночью постучат чудовища – кривые пляшущие тени – и потребуют исполнить песню – гимн уродству и одиночеству. Однажды она выучит слова наизусть и запоет даже утром, в ванной, где вода станет флейтой для ее надрывающегося голоса. И душа заболит так сильно, что попросится на дно. Тогда у порога дома вдруг появится анонимная посылка с веревкой и камнем. И ветер подует в сторону Темзы. И миссис Уайлдблум откроет коробку и пойдет за ветром.
Некогда бездомная кошка смотрела на свою хозяйку, побуревшую от злобы, и щурила безбровый глаз. Ох уж эти кошки. Особенно бездомные. Им равно нравится как шалить, так и оставаться безучастными. Полуседой черноглазой кошке не казались роскошными ни миссис Уайлдблум, ни ее сад. Она намеренно приносила туда дохлых мышей и приминала отъевшимся животом хрупкие саженцы. В открытую драку не лезла – она была неглупа, в отличие от ее бывших уличных соседок. Ею двигала не трусость, а осмотрительность. Шрамы на ее подранных боках давно затянулись, но по весне ныли и чесались, предостерегая больше не лезть на рожон. Тогда, по молодости, ей казалось, что она все безупречно рассчитала, но месть прилетела ей спонтанно, чудовищно и необратимо, пройдясь садовничими граблями по нежному пушистому ребру. И не то чтобы с тех пор она поверила в судьбу, но приняла как данность факт, что всегда найдется кто-то, кого на старте не взяли в расчет.
На этот раз дело было не в страхе или неприязни к соседке, а в том, что кошка слишком любила свою хозяйку. Одна единственная на всем белом свете. За жирные сливки и рыбу без костей, но больше всего за возможность спать на пуховой подушке с правой стороны кровати. И кошка эта никак не могла допустить, чтобы хозяйка испортила свою и без того никчемную жизнь плохо спланированной местью, поэтому она вильнула хвостом, рассыпав по полу домино, на которых и поскользнулась мисс Шэрроуз в полутемной кухне.
Ее косточки раскрошились о начищенную плитку, кровь залила подол. Она на секунду посмотрела в лицо смерти и со стыдом отвернулась – вовсе не таким она представляла свой конец. Мисс Шэрроуз решила выжить. И, лежа в светлой больнице, уверилась, что кто-то наверху все же присматривает за балансом сил.
А миссис Уайлдблум стала невестой в третий раз. И переехала в Вену, в апартаменты без сада, но с видом на Штадтпарк, где ей снова задышалось легко. И даже нашла себе подругу – некую фрау Эдер, живущую неподалеку в странном доме с побитой мозаикой и листвой на стенах.
***
А тысячи каблуков продолжают шагать по Тауэрскому мосту. Шагать, шагать… И мост держит. Стоит. Столько, сколько ему еще предсказано стоять, пока какой-нибудь великан не сложит его щелчком пальцев.