Всё образумится

СМЕЛОСТЬ

В нагретом печкой автобусе Алёну быстро разморило, и она опустила голову маме на плечо. Сидевший до Алёны на этом месте проковырял в изморози на стекле дырку – не больше пятирублёвой монетки – и сквозь маленькое окошко виднелась заснеженная улица с метровыми сугробами, с застрявшими машинами, что беспомощно махали дворниками, с идущими в муравьиных цепочках людьми. А снег всё шёл и шёл, нескончаемым потоком хлопьев летел с молочного неба.

– Не спи, – сказала мама, легонько толкнув Алёну в плечо. – Нам лишь шесть остановок проехать.

Алёна фыркнула:

– С такой погодой шесть остановок могут затянуться на час. Или на всю жизнь.

Мама состроила кислую рожу и высунула язык. Ей было уже за пятьдесят, но она до сих пор дразнилась как детсадовцы.

С недовольным урчанием мотора автобус медленно плыл по улице, едва двигаясь в рыхлом снегу. На повороте автобус совсем забуксовал и, пропустив свой зелёный свет, так и остался стоять посередине пешеходного перехода.

Сзади раздался смеющийся кашель. Полный мужчина с румянцем во всю щёку, как от пощёчин,стянул с головы шапку и громко, будто обращаясь ко всему салону, весело заявил: «Конец пути, товарищи!»

Сидящая впереди пара о чём-то тихо заговорила. В щель меж спинок их кресел Алёна заметила, как хмурый парень с острым подбородком нагнулся к белокурой девушке. «…мы сделаем так…» – разобрала она слова.

Снова загорелся зелёный, и автобус с рёвом попытался вырваться из снежного капкана. Наконец, они сдвинулись с места и, проехав немного, остановились. Двери распахнулись, впуская в салон припорошённых объятых холодом людей, чьи лица закрывали натянутые до глаз шарфы. Автобус резко тронулся. Один из вошедших, сутулый мужчина в засаленном пуховике, чуть не упал на стоявшую в проходе девочку-подростка. «Простите, пожалуйста», – пробормотал тот и весь сжался, стараясь одновременно сделаться меньше и занять устойчивую позицию. Девочка подняла на него большие мечтательные глаза, будто только увидев его. Она явно не понимала, за что мужчина извинялся, да и перед ней ли.

У кого-то зазвонил телефон, заиграла мелодия из советского мультика, но из какого Алёна никак не могла понять.

– Откуда она? – спросила Алёна у мамы.

– Кто ж его знает. Я сильна только в классической.

Парочка впереди тоже обсуждала мелодию:

– По-моему, это из «Приключений капитана Врунгеля», – тихо и как-то совсем без интереса сказала девушка.

– Да нет же. Это точно было в «Ну, погоди!».

– Наверное. Многое было в «Ну, погоди!». До сих пор ещё не всю музыку оттуда опознали.

Напоминание о «Ну, погоди!» потянуло в сознании Алёны за незримую ниточку, и как по щелчку она вспомнила, где слышала эту мелодию со звонка. В памяти всплыл момент двадцатилетней давности: первое сентября четвёртого класса, в телевизоре поёт красноголовый попугай Кеша, мама поправляет воротничок её блузки, а Алёна с букетом в руках хнычет, потому что досмотреть мультик она не успевает – надо уже выходить.

– Простите, что влезаю, – Алёна наклонилась к креслам парочки, – но эта песня не из «Ну, погоди!». Это из «Возвращения блудного попугая».

Девушка пожала плечами.

– Тоже хороший вариант.

– Я уверен, что она из «Ну, погоди!», – упёрся парень. – Из серии, где волк с зайцем на олимпийском стадионе. Кажется, из момента, где велосипедная гонка.

Кивнув, мол, думай как хочешь, Алёна откинулась на спинку кресла. Спорить с таким упрямцем она не собиралась: ему хоть пистолетом угрожай, всё равно от своего не отступится.

Мама продела руку под её локоть и начала рассказывать про работу, про поющий мимо нот после каникул школьный хор, про расстроившееся фортепиано. Через запотевшую дырочку в изморози виднелась пробка на въезде в город. Хорошо, что они едут в противоположную сторону, подумала Алёна и прикрыла веки.

Когда она очнулась, то никак не могла понять, где она. Во сне Алёна прилегла на соседнее сиденье, и теперь перед ней красовалась грязная пластиковая спинка кресла впереди. Поднявшись, она оглядела заметно опустевший салон. Под жёлто-серым потолочным светом всё казалось каким-то картонным, лишённым объёма. Даже раскрасневшийся весёлый толстяк, притулившийся на старом месте кондуктора, выглядел сейчас едва краше измождённых святых с икон. Алёна повернулась в сторону водителя. За ветровым стеклом, посреди ночи, кружили выхваченные фарами белые мухи, иногда мелькали согнувшиеся под тяжестью снега сосновые лапы. Сколько же она проспала?

Автобус остановился посреди ночи. «Конечная», – громко объявил водитель с уставшим небритым лицом и открыл двери.

Натянув шапку и пытаясь застегнуть куртку, Алёна присоединилась к бредущей по проходу процессии. Обратившийся в грязь снег хлюпал под подошвами. Стоило всем выйти, автобус закрыл двери и устремился дальше по пустынной дороге меж двух снежных стен.

Остановка напоминала четвертинку консервной банки, мерцающей в белом свете фонаря. Позади неё, на границе света и тени, проступала чёрная решётка кованных ворот, за которыми стояло маленькое кирпичное здание в оцеплении трёх фонарных столбов и тёмного непроходимого леса.

Помимо Алёны на остановке было ещё пятеро: сидевшая впереди парочка, толстяк, девочка-подросток и скрюченный мужчина. Мамы нигде не было. Никто не помнил, на какой остановке она вышла и вышла ли вообще, однако никто не отрицал, что рядом с Алёной сидела высокая субтильная женщина в пушистой коричневой шубе, белой шали и с красными губами. Хотя бы Алёне не приснилось, что они ехали вместе. Уже неплохо.

Достав телефон, Алёна раздражённо щёлкнула языком: нет сигнала.

Под любопытными взглядами остальных, так и толпящихся на остановке, Алёна решительно зашагала по сугробам к воротам. Такси в эту глухомань по заваленным дорогам не поедет, автобусов больше не будет, а ночевать под звёздами зимней ночью равносильно самоубийству.

Набрав полные ботинки снега, Алёна добралась до ворот. Она тянула, толкала, снова тянула и снова толкала, но едва смогла приоткрыть одну створку. Позади послышались тяжёлые шаги, шорох болоньи: остальные шли цепочкой по её следам. Вместе они раскопали ворота и направились к зданию.

Четырёхэтажный дом с белёными потрескавшимися колоннами казался нежилым: снег на крыльце не убран, на крыше растут деревья, окна темны и наглухо закрыты.

«Приплыли», – неподходяще весёлым тоном бросил толстяк. Кто-то ему ответил и слово за слово, люди начали знакомиться. Пока Алёна обходила здание, до неё доносились имена: Григорий, Клара, Влад, Яша, Кристина. Не оборачиваясь, она тоже назвалась.

Вдруг за стеклом мелькнул огонёк. Алёна бросилась к окну и стала стучать ладонью. «Эй! Эй! Откройте! Впустите!» – кричала она, вперившись взглядом в еле различимый за морозными узорами огонёк то ли фонаря, то ли свечи. Он погас так же внезапно, как появился. Затем лязгнул засов, и на голубое заснеженное крыльцо лёг жёлтый прямоугольник света.

ЖИЗНЕРАДОСТНОСТЬ

В прошлом здание было не то школой, не то домом культуры, не то больницей. Определиться Григорий так и не смог.

Толстяков считают нерасторопными. Пользуясь этим, он шагал в самом хвосте, озираясь по сторонам. Окрашенные на манер подъездов стены, трёхметровые потолки, крошащаяся лепнина, облупившаяся штукатурка, – всё это недвусмысленно намекало, что здание казённое. Большего в темноте разглядеть не получалось. Свет фонариков брезжил где-то впереди, мелькал за спинами: Григорий едва мог отличить, где пол, а где его собственные ботинки.

Спрятав влажные ладони в карманах, он стал беззаботно насвистывать мелодию своего рингтона: «Фьить-тю-у-тю-у… фьить-фьить». Обернувшись и замахав фонарём, охранник велел не свистеть – денег не будет. Григорий выдержал паузу и начал с первой ноты: «Фьить…»

– Вы бы его не злили, – шепнул ему Влад, обернувшись и скрючившись ещё пуще. – Мало ли он возьмёт и выгонит нас всех назад, на мороз. Не мне, конечно, вам указывать, вы взрослый человек, но… будьте так добры…

– Ладно, – добродушно отозвался Григорий и хохотнул. – Вы только не переживайте, а то заживо себя сожрёте. С вашей комплекцией это быстро произойдёт, глазом не успеете моргнуть, как исчезнете.

Влад пробормотал что-то неразборчивое в ответ. На миг его лупоглазое гладкое, точно резина, лицо превратилось в скорбную театральную маску.

Поднявшись по узкой лестнице с покатыми от времени каменными ступеньками, они свернули в явно пристроенный к основному зданию коридор с большими оледенелыми окнами и низким потолком. С каждым шагом Григория пол содрогался под его весом подобно хлипкому деревянному мостику и будто бы пружинил, выталкивая вверх впереди идущих. Коридор шёл чуть в горку – Григорий заметил это, потому что запыхался, – и оканчивался утопленной в проём дверью из мелкой решётки с навесным замком. Справа от неё стояла толстая металлическая дверь, то ли прислонённая к стене, то ли просто открытая.

– Это заброшенное крыло, – объяснил охранник, перебирая в крючковатых пальцах увесистую связку ключей. – Места там много, водопровод и отопление работают, так что устроитесь с комфортом. В основном здании оставить вас не могу. Начальство мне по шапке надаёт, даже если вы и пальцем там ничего не тронете. Не положено пускать посторонних, и всё тут. А это крыло на бумаге – объект бесхозный. Живите там сколько душе угодно, – усмехнулся он и наконец отпер решётку. – Милости просим.

Охранник направил луч фонаря во тьму прохода, но ничего, помимо мозаичного пола, тот не осветил, точно и не было там ничего – ни дверей, ни стен, лишь бесконечная пустота над полом.

– Вы можете включить электричество? – спросила Алёна.

Тот поскрёб седую щетину на подбородке.

– Проводка старая. Не хотелось бы устроить пожар.

– Тогда дайте нам фонарики, – бросил Яша, не выпускающий из объятий свою симпатичную подружку, Кристину.

– И откуда мне их взять? Это вам не склад электроники. Светите дальше телефонами.

– А что здесь находится? – тихо спросила миниатюрная Клара, оглядываясь, но никто, кроме Григория, её не услышал.

Тем временем Яша всё не унимался:

– Телефонами? Да они все сядут за час. Нет других фонариков – отдайте свой. Нас больше, и там темно…

– Как в заднице, – с довольной ухмылкой закончил за него Григорий, обмахивая себя полами расстёгнутого пуховика. – А ещё без света я точно начну свистеть. Обещаю просвистеть всю вашу зарплату.

– Уговорили, – буркнул охранник. – Включу я вам свет. Но пеняйте на себя, если сгорите там заживо.

Влад испустил жалобный, почти что скулящий вздох и смущённо откашлялся.

– Так, давайте только без этого. – Охранник зазвенел связкой ключей. – Заходите. Нечего тут стоять и отвлекать меня от работы. Мне ещё обход заканчивать.

– Мы лучше здесь подождём, пока свет не включится, – ответила за всех Алёна.

Тот спорить не стал и двинулся назад, водя перед собой лучом фонарика, как дворник метлой. Вскоре его шаги стихли, и воцарилась вязкая напряжённая тишина.

Покрытые ледяной коркой окна светились бледным голубоватым сиянием. В сумраке коридора люди походили на надгробные статуи: застывшие и безмолвные. Григорий попытался отогнать от себя дурные мысли и заговорил о том, как его угораздило проспать свою остановку и ещё с десяток последующих. Однако тему выбрал неудачную. Оказалось, что по зловещему совпадению свои остановки проспали и остальные. Конечно, они все должны были выходить на разных остановках и усыпить их никто не мог, но…

В дверном проёме замигал свет. Послышалось тихое гудение флуоресцентных ламп.

Первой через проход перешагнула Алёна. За ней, нагнувшись, протиснулся Григорий, а затем остальные.

Просторный зелёный зал с оголённой проводкой на облупленном потолке негласно делился на две неравные части. В левой были лишь закрытые на цепь тяжёлые двойные двери. Из правой же тянулся короткий коридорчик, куда сразу же направилась Алёна. В конце, в скрытой тенью нише у распахнутых дверей находились туалеты.

– Напоминает мою поликлинику. Только кабинетов не хватает, – заметила Клара и достала из испещрённой значками сумки телефон. – Инет всё ещё не ловит.

– У нас в школе была подобная планировка, – отозвалась Кристина. – Но ты права, дверей недостаёт. Так пусто.

– Может, их заделали? – предположила Клара.

– И замуровали там всех врачей и учителей, – подытожил Григорий. – И не надо ни в какой Египет лететь. Вот вам и гробница.

– Вам лишь бы ерунду городить, – бросил ему уткнувшийся в телефон Влад. Во влажных белках его глаз отражалось белое окошко экрана. – Послушайте, а у кого-нибудь есть связь?

«Тук-тук-тук». Яша, подыгрывая идее о скрытых дверях, простукивал стену. «Тук-тук».

– На школу и правда похоже, Кристин, – сказал он. – Хотя предыдущий корпус напомнил мне санаторий для партийной верхушки. Совсем они не стыкуются.

Григорий усмехнулся и хлопнул себя по необъятному животу, молящему урчанием о еде.

– Как не стыкуются, Яша? Мы же вместе по стыковочной кишке шли.

Шутка повисла в воздухе облаком зловония и полностью пресекла разговор. С публикой Григорию не повезло. Состроив удручённую мину, он смахнул пот со лба и направился к туалетам. После прогулки по этажам Григорий весь вспотел, ему не терпелось умыться.

Из-за разбитого окна в мужском туалете стоял дубак. Дыша с облегчением, Григорий выкрутил на полную белый краник с полустёртым синим кружком на макушке. Умылся и поглядел на себя в пыльное зеркало: ко лбу прилипли жидкие завитки волос, по надутым красным щекам текла вода, а изо рта вырывались облачка пара. Проведя языком по зубам, Григорий нащупал едва заросшую после удаления лунку. «Всё образумится», – сказал он отражению и выключил воду. Порой каждому нужно услышать банальное утешение, пускай даже от самого себя.

Выйдя из туалета, Григорий чуть не столкнулся со взявшейся из ниоткуда Алёной, отчего у той с плеч слетел пуховик.

– Народ, – обратилась она ко всем, отряхивая куртку резкими, сердитыми движениями, – там дальше есть несколько комнат с кроватями. Сможем нормально отдохнуть.

– Всё-таки это санаторий, – сказал Яша, когда они, толпясь в узком мрачном коридоре, заглядывали в одинаковые клаустрофобные комнаты, щёлкали выключателями.

В каждой стояла панцирная кровать с грязным матрасом, обгрызенная тумба и деревянный стул. Свободного пространства едва хватало, чтобы сделать пару шагов и развернуться. В каждой окно было забито фанерой, а с потолка свисала круглая белая люстра с бурым узором, напоминающим корку грязи. В каждой пахло нагретой пылью. Более удручающих санаторных номеров Григорию видеть не доводилось. В подобном месте в последнюю очередь хотелось оздоравливаться и отдыхать.

Григорий выбрал крайнюю комнатку слева, в самом начале. Зажёг свет и наконец скинул жаркую куртку. Одёрнув прилипший к спине свитер, он вернулся в коридор. Почти все разбрелись по номерам, лишь Влад переминался с ноги на ногу у порога, словно граф Дракула, которого не пригласили войти.

– А нам точно можно здесь располагаться? – забеспокоился он, втянув лысую голову в плечи, словно ожидая подзатыльника. – Вдруг охранник наврал, и это частная собственность.

– Поздно вы, дяденька, спохватились, – хмыкнул Григорий и, втянув живот, стал протискиваться мимо того. – Пардоньте.

Засвистев, он прошёл пять дверей, из-за которых доносились скрип и шорохи, и остановился у шестой, расположившейся напротив тупикового коридорного отростка за поворотом. За шестой дверью скрывалось вытянутое помещение. По приказу выключателя загорелись флуоресцентные лампы, осветив длинный составленный из школьных парт стол. На нём под толстым слоем пыли грудились ватманы, книги и картины. По бокам стола стояли школьные стулья.

– Странное место, да? – На пороге выросла Клара. – Будто оно побыло всем понемножку.

Обернувшись, Григорий впервые как следует рассмотрел девочку. Бледная, с густо подведёнными большими глазами она стояла в рваном свитере поверх платья. Сквозь тонкие чёрные колготки просвечивали красные пятна, как от укусов комаров. И как она только не околела на улице?

– Тебе же не больше четырнадцати. Родители твои, наверное, с ума сходят.

Она пожала плечами. Её глаза наполнила тоска.

– Наверное… На самом деле, папа сейчас лежит на диване с новой женой. По телевизору у них идёт какой-нибудь дурацкий американский фильм. Их сын в соседней комнате играет в онлайне с друзьями. А мама… – Клара покачала головой и обняла себя.

Проклиная свой длинный язык, Григорий судорожно думал, как бы её приободрить. Меньше всего он хотел расстраивать бедную девочку, застрявшую ночью с пятью незнакомыми взрослыми в заброшенном здании. Григорий могбы потрепать её по плечу и передать ладонями тепло или попытаться показать фокус с рукой-зажигалкой. Однако всё это могло напугать Клару. Порой в стрессе люди реагируют на добрые дела неправильно.

Схватив со стола портрет, Григорий поднял его, словно маску, и свободной рукой утёр с его лба пыль.

– Фух, ну и залежался же я.

– Что правда, то правда, – безрадостно согласилась Клара. – Ну я пойду.

Когда Григорий, вернув портрет на место, вышел в коридор, она уже скрылась за одной из дверей. Он добрался до своего номера, погасил свет и лёг поверх пуховика на кровать; та прогнулась под его весом до самого пола.

Услышав шорох, Григорий зажёг на ладони крохотный огненный язычок. В дрожащем свете пламени в углу комнаты закопошился маленький пыльный комочек – мышка – и юркнул за плинтус.

Живот требовательно заурчал, и Григорий постарался побыстрее заснуть. За окном завывал сиплый ветер. Благодарная мысль о том, что им всем повезло оказаться в тепле, убаюкивала не хуже колыбели.

Ему снились больница. Бабушка с чёрным платком поверх седой головы плакала у его кровати и повторяла: «На кого ж она нас оставила?..»

Горе навалилось на него тяжёлой плитой.