5 глава
Москва
Минувшая зима тяжело далась боярину Ивану Федоровичу Мстиславскому. И зачем он только пошел глядеть на казнь бывшего казначея, Петра Головина? Кутаясь в долгую шубу из седых бобров, боярин наблюдал, как под метущим снегом вывели беднягу полуголым на площадь перед Кремлем, как подвели осужденного к плахе, и вот зачитали приговор, и вскоре палач взял в руки свой тяжелый топор, но вот в последнюю минуту на разгоряченном коне примчался государев посланник и, остановив палача, объявил, что государь миловал Головина. Казнь заменили ему на пожизненную ссылку в Арзамасово городище. Головина, лишившегося чувств, потащили волоком обратно в тюремный возок. Понимая, кто стоит за этой игрой хищника с жертвой, Мстиславский криво усмехнулся. Да уж, Годуновым палец в рот не клади! А может, действительно сам государь воспротивился кровопролитию?
Петр Головин до Арзамаса не доехал, умер в дороге. И кто знает, не выдержало ли сердце у пережившего столько потрясений старика, или же Годуновы приказали умертвить его? Никто не ведает. Однако было наглядно показано – вот что бывает с теми, кто решил соперничать с Годуновыми!
Там, на продуваемой метелью площади, Иван Федорович тяжело заболел и от кашля и лихорадки отходил едва ли не всю зиму. Ныли старые раны, и князь чувствовал, как одряхлело его тело, истерзанное в бесчисленных боях, изношенное в бесконечных походах. Благо сын Федор уже успел многому научиться и во время болезни отца представлял их род на заседаниях думы. Младшая дочь, Аннушка, зазноба отцова, была все время подле боярина. Иной раз он просыпался, а она рядом, держит за руку и молвит:
– Мне подле тебя, батюшка, спокойнее…
Князь действительно гордился дочерью. Статная, чернобровая, с толстой темной косой до пояса, с шеей лебединой, руками белыми, нежными… Породистая красота! И кому достанется? Иван Федорович отчего-то медлил с ее замужеством, не в силах отпустить дочь от себя. Все остальные дочери давно покинули отчий дом, вышли замуж, кто-то уже успел и овдоветь… Аннушка же, самая младшая и любимая, всегда была подле отца, но понятно было всем – ненадолго!
В начале весны, когда Иван Федорович уже шел на поправку, его навестил сам боярин Иван Петрович Шуйский. Герой обороны Пскова после смерти супруги сильно постарел, окладистую бороду его обильно обнесло сединой, сам он раздобрел и в соболиной шубе своей казался тогда непривычно широким. Супруга Ивана Федоровича, княгиня Анастасия Владимировна, встретила гостя в сенях, угостила с подноса чаркой меда, троекратно расцеловалась с ним, и после того Шуйский прошел в просторную горницу, устланную бухарскими цветастыми коврами, где во множестве на стенах висели всевозможные кинжалы и сабли, украшенные драгоценными камнями. Выставлялась тут драгоценная и памятная посуда, даренная хозяину покойным государем за боевые заслуги. Перекрестившись у киота с многочисленными иконами в бесценных окладах, Шуйский сел за стол, уставленный различной закуской: тут и моченые яблоки, и мед, и различные грибы, и пироги, – а едва гость постелил себе на колени узорчатый рушник, слуги внесли запеченного осетра, поросенка на блюде в яблоках, уху в мисках из тонкого китайского стекла…
– Я, Иван Федорович, попрощаться пришел. Уезжаю на воеводство в Псков, – с ходу доложил Шуйский, неторопливо поедая уху.
– Это твой город. Отчего же тебе там не быть? – усмехнулся Мстиславский. Он сидел за столом в своем любимом длинном татарском платье, похудевший и выглядевший невозможно старым на фоне заматеревшего Шуйского.
– Вестимо, почему так. Боятся новой войны с поляками, Баторий все чаще грозится разорвать мир. До войны, думаю, не дойдет, так что сие не первая причина. Подальше от Москвы Годуновы отсылают. Дабы не мешал им всеми делами заправлять. Как бы и тебя, недужного, не отправили куда…
– Какие нынче новости в думе? – поспешил переменить разговор Мстиславский.
– Договорились наконец с поляками, дабы привезли мы в Москву княгиню Марию Владимировну Старицкую. После смерти мужа, герцога Магнуса, никому она не нужна, живет на скудные средства в Риге. Король Баторий и сам не рад, что вынужден содержать ее, потому договорились на этот счет легко.
– Любопытно, кому больше всех дела есть до дочери покойного старицкого князя, – протянул задумчиво Иван Федорович.
– Государь приказал, мол, желает сестру свою держать подле себя, на ее родине. Ну и сказал, мол, не желает, дабы она стала орудием в руках Батория, не раз озвучившего свои притязания на многие наши земли.
– Устами государя говорит Борис Годунов, давно известно. А Борис ничего не делает просто так. И зачем она ему?
– Того не ведаю пока. Мыслят отправить туда Горсея, английского посла.
– Горсей – доверенное лицо Годунова, я думаю, это тоже давно известно! – добавил Мстиславский. – Стало быть, Горсей едет за Марией Владимировной Старицкой, ты отправлен на воеводство в Псков… А как здоровье Никиты Романовича?
– Дюже плох, – отозвался Шуйский, вытирая рушником бороду.
– И кто там в думе остается?.. Салтыков, Татев, Сабуров, Шереметев, Глинский…
– Родичи мои, князь Скопин-Шуйский, князь Василий Иванович Шуйский… Скоро брата его Андрея в думу введут…
– Но пока Годуновы со своими сторонниками в думе главенствуют, вестимо так? – В глазах Мстиславского вспыхнули недобрые огоньки.
– Много их стало нынче…
Мстиславский замолчал, что-то обдумывая. Затем опасливо глянул на дверь и молвил тихо:
– Пока государь женат на Ирине Годуновой, нам их не свалить. Давно думал и говорил средь своих – славно было бы Батория возвести на престол!
Иван Петрович заметно помрачнел, откинулся на спинку резного кресла, исподлобья глядел на Мстиславского, слушал.
– Он и сам желает стать русским государем, об этом с польскими послами давно обговорено.
– Уверен, что многие поддержат тебя в думе, Иван Федорович. Но не я. Мой отец погиб от рук литвинов. Я Псков от поляков отстаивал. И сама мысль, что Баторий получит Россию без боя, за просто так, мне противна.
– А тебе, потомку суздальских князей, не противно в ногах государя валяться? В Польше знатные вельможи о таком раболепии и не ведают, ибо не видали такого никогда!
Хотел было Иван Петрович съязвить, что князь Мстиславский всю свою жизнь валялся в ногах покойного государя и не выказывал никакого недовольства по этому поводу, но, лишь усмехнувшись, промолчал.
– Придет время, и перед Годуновыми стоять на коленях будете, попомни мое слово, князь! – продолжал Иван Федорович, тряся кулаком. Шуйский поморщился, как от зубной боли.
– Ну, польскому королю возможно будет передать власть на Руси только после новой войны, кою Баторий всяко пытается вновь развязать, – ответил он. – Токмо и ты, и я, и прочие князья того не позволят, и народ не примет, тебе лучше меня это ведомо. Стало быть, ждать надобно смерти государя… А то когда будет? Ну или ежели дождаться того, кто решится измарать себя в крови этого безвредного дурака…
Он наклонился ближе к князю Мстиславскому, проговорил полушепотом:
– У нас с князем Воротынским иная мысль имеется…
Иван Федорович сразу все понял, и стало понятно, зачем к нему явился князь Шуйский. Явно не пирогов отведать! Дочь Ивана Федоровича, Аннушка, по матери – двоюродная племянница Воротынского. Стало быть… стало быть, знать решила выдать ее за государя! Иван Федорович ничего не успел ответить, как Шуйский продолжал:
– С митрополитом уже обговорено. Государя с Ириной развести – плевое дело. Ирину Годунову – в монастырь, дочь твою – в царицыны покои… Окроме нее кто еще достоин стать государыней?
И вскоре он ушел, посеяв смуту в душе старого боярина. Вечером Иван Федорович поведал о разговоре с Шуйским сыну Федору.
– Мы о том давно говорили с Андреем Шуйским, что большей чести нашему роду и быть не может! – пожав плечами, ответил Федор.
– Стало быть, за моей спиной, без моего дозволения… – начал вдруг закипать Иван Федорович. Небрежность, с коей Федор сидел перед отцом, откинувшись в кресле и закинув ноги в щегольских высоких сапогах – одна на другую, – пропала мигом. Он оробел, как-то съежился весь, но отвечал спокойно:
– Я не давал согласия. Просто говорили о том, когда ты хворал… Но неужели ты против, отец? Не желаешь, дабы дочь твоя стала царицей? Ближайшим советником при внуках своих станешь… А уж она детей государю точно нарожает, не то что эта… Поразмысли о том, батюшка!
Иван Федорович поостыл, опустил лобастую голову свою с седыми поредевшими волосами. Все так. И нет большей чести. Но… Мучаясь от своих мыслей, он отправился к дочери, что тут же отложила шитье покрова, увидев отца. И, глядя на нее, пышущую красотой, здоровьем и молодостью, не представлял, как возможет отдать ее обрюзгшему слабоумному царю-иноку, что уже намного старше нее! Но, кажется, ныне боярин Мстиславский ни на что не возможет повлиять. За него давно все решено – царя необходимо развести с Ириной и женить на дочери одного из самых знатных вельмож в Москве, приходящегося, помимо прочего, еще и родичем государю! И разве не достоин он, Иван Федорович Мстиславский, того после долгих лет тяжкой службы русскому престолу, разве не ради великой чести рода, что теперь еще более умножится, столько раз он унижался, терпел оскорбления и побои покойного государя, разве не для того проливал кровь в бесчисленных походах? Верно, достоин сей чести! Но… Но жертвовать любимой дочерью, согласиться на то, дабы противники Годунова содеяли ее лишь орудием в своих руках, – с этим он никак не мог смириться.
В апреле скончался так и не оправившийся от болезни Никита Романович Захарьин. В сопровождении сына Иван Федорович отправился на похороны.
Москва была переполнена людом, всюду стенания и плач – уж очень любили в народе покойного боярина. От терема Захарьиных на Варварке, где Никита Романович скончался, приняв перед смертью постриг под именем Нифонт, толпа тянулась к Новоспасскому монастырю, где была родовая усыпальница семьи покойника. И каждый хотел быть ближе к плывущему над толпой покрытому черным покровом гробу, но стрельцы плотно сторожили семью Никиты Романовича, что ступала следом. Среди родичей шел и сам государь, утирал слезы, жалея родного дядю. Неподалеку шагал и Иван Федорович Мстиславский, страдая одышкой. Его великолепные бухарские сапоги месили грязь на размытых талой водой дорогах. И над всем этим болотом, что вытаптывали кони, повозки и сотни пар ног, величественно сверкали золотом кресты и иконы, гордо смотрелись боярские шубы и шитая серебром парча в одеяниях вельмож и духовенства.
В усыпальнице, у вырытой могилы, гроб открыли в последний раз. Прощавшиеся с покойным принялись целовать его по очереди, после чего трижды ели из рук архиепископа кутью. Иван Федорович подошел ко гробу, вначале прикоснулся губами к холодному, покрытому писаным венчиком лбу покойного, затем взглянул на него в последний раз. Немного вздернутые вверх брови, заострившийся, словно восковой нос, аккуратно уложенная седая борода… Смерть и долгая болезнь не исказили его черты.
– Какой величавый, – молвил Иван Федорович своему сыну, отступая от гроба, и замолчал. Отчего-то горло перехватил подступивший ком…
Похороны Никиты Романовича оказали на князя очень гнетущее впечатление, даже неожиданно для него самого. Чуя, как ослабло здоровье, князь и сам понимал, что недалек и его последний день. И когда же возможно будет обеспокоиться о своей душе, если всю жизнь пришлось провести в борьбе, коварстве и лжи – во имя могущества рода?
Как-то раз в разговоре с супругой он вспомнил вдруг, как с отцом ее, князем Владимиром Ивановичем Воротынским, брал Казань, как спустя год защищал давно покойного малолетнего царевича Дмитрия в дни болезни государя Иоанна, как заставлял крамольных бояр отречься от князя Владимира Старицкого и целовать крест младенцу… Прошло более тридцати лет! Иван Федорович взглянул на свою супругу – тогда она была еще совсем юной, а сейчас это уже немолодая, дородная, округлившаяся в лице и теле женщина, мать взрослых детей, имеющая уже и внуков… И князь ощутил себя невозможно старым…
И той же ночью, засыпая, вспоминал он походы Ливонской войны, когда брал он Нарву и Дерпт бок о бок с Адашевыми, Курбским, вспоминал долгие беседы с великим книжником, митрополитом Макарием, вспоминал многих друзей и соратников, погибших в страшные годы опричнины, кои сам Иван Федорович чудом пережил, вновь и вновь доказывая собачью преданность Иоанну, столько раз обличавшему князя Мстиславского в изменах. Великие тени и имена… Они ушли, все до одного, и Иван Федорович понимал, что тоже теперь должен уйти, уступить власть и возможность управлять страной новым поколениям.
И после с каждым днем казалась такой ненужной борьба с Годуновыми, и неважными заседания думы, где обсуждались переговоры со шведами о продлении мира, и помощь атаману Ермаку, и грандиозное строительство новой городской стены, назначенное самим государем на следующий год. Сидя в думе на самом почетном месте, подле государева трона, покрыв крупными жилистыми руками и длинной седой бородой украшенное крупными каменьями навершие посоха из рыбьего зуба, князь Мстиславский все меньше участвовал в обсуждениях государственных дел, со всем соглашаясь. Он уже осознал, что судьба страны решается без него и управление ею идет своим чередом…
Уже вскоре он объявил семье о желании уйти в монастырь. Княгиня Анастасия Владимировна всплакнула, заявила тут же, что примет постриг вослед мужу, дочь Аннушка причитала, обнимая князя: «Как же я буду без тебя, батюшка?»
– У тебя еще вся жизнь впереди. Глядишь, царицей доведется когда-нибудь стать! Слушайся во всем брата, на него тебя оставляю…
Сыну, тяжело глядя в очи, молвил:
– Честь рода не урони… Ты и сам все ведаешь, столько лет подле меня учился всему.
– Я не подведу, – припав к руке родителя, отвечал Федор.
– Аннушку… – чуть дрогнувшим голосом добавил князь, – береги ее…
Объявив о своем решении семье, Иван Федорович явился к государю. Феодор Иоаннович в окружении Годуновых принял его в своих покоях, и князь Мстиславский, склонившись едва ли не до пола, говорил:
– Долго я служил России, служил твоему отцу, Иоанну Васильевичу, и тебе, государь, готов служить до самой смерти, но чую, что сил на то не осталось. Сын мой Федор будет не менее верным слугой тебе. Мне же пора обеспокоиться о своей душе. Благослови, государь, на путь в Кирилловскую обитель…
Годуновы молчали, безмолвно возвышаясь за креслом царя, а Феодор Иоаннович, улыбнувшись грустно, ответил:
– Россия не забудет твоих заслуг. Отправляйся служить Богу и ни о чем не беспокойся. Прими от меня последний подарок…
Он дал знак, и князю поднесли икону с изображением Иоанна Крестителя в бесценном, покрытом драгоценными каменьями серебряном окладе. Иван Федорович поцеловал икону в знак безмерной благодарности и перед уходом был допущен к руке государя. Напоследок взглянул в землистое, нездоровое лицо Феодора Иоанновича, и князю вдруг стало невообразимо жаль его, оказавшегося на престоле вопреки своей воле, и теперь одному Богу известно, сохранит ли он в ходе грядущей придворной борьбы, о коей говорил Шуйский, не только свою семью, но и саму жизнь…
Набрав бесчисленное множество скопленных за годы службы богатств, Иван Федорович на следующий день уехал, не устроив долгого прощания. Буде!
По дороге к Кирилло-Белозерскому монастырю возок князя, окруженный плотным кольцом вооруженных, закованных в броню всадников, заезжал в каждую обитель, что встречалась ему на пути, и щедро одаривал их, просил настоятелей и братию молиться о его душе. Надолго по обыкновению не задерживался, словно торопился оставить мирскую жизнь…
И вот показались вдали возвышающиеся над пустошью каменные стены и башни Кириллова монастыря, красочно, как в сказке, отражаемые в покрытой рябью глади Сиверского озера. Князь Мстиславский долго глядел на венчавшие стены купола церквей и собора, выглядывая из окошка возка, затем не выдержал, велел остановиться и, кряхтя, вылез наружу, пожелав идти пешком. Всадники шагом вели лошадей на почтительном расстоянии. Перед святыми воротами с надвратной церковью князь остановился. Вскинув голову, глядел на висевшую над аркой потемневшую икону, неторопливо, чинно перекрестился трижды, поклонился в пояс и вошел в ворота, из коих князю Мстиславскому уже не суждено будет выйти.
После вручения игумену сундуков с дарами князь отпустил стражу, старшого одарил шубой со своего плеча. Тот со слезами бросился кланяться, но князь воспретил и приказал уезжать. Когда стража и возок скрылись за воротами, князь наконец осознал, что отпустил от себя последнее, что как-то связывало его с прошлым. Ныне всё…
В тот же день он принял постриг с именем Иона и поселился в давно уготованной для него келье. И незаметно потекли дни, месяцы… Старец Иона целыми днями в свободное от служб время проводил у лучины за книгами, отдавшись одной из главных своих страстей целиком. Словно и не было Москвы, ее шумных улиц, великолепия боярских хором и просторных палат в царском дворце. Он отпустил прошлую жизнь. Нет более великого боярина Ивана Мстиславского… Есть поросший седой бородой инок, страдавший от стремительно надвигающейся немощности и слепоты…
И лишь однажды, бережно перелистывая одну из многих книг, коих монастырская братия несла в келью Ионы, он замер на мгновение и, закрыв лицо широкой ладонью своей, всхлипнул, дал волю слезам. Это был созданный еще при митрополите Макарии том «Апостола». И перед глазами старца возник давно несуществующий Печатный двор, в котором князь Мстиславский часто бывал с Сильвестром, Адашевыми и Курбским, возникли стены Казани и ведомое князем войско под стягами с ликом Спасителя, возник переполненный людом Успенский собор и склонившийся перед великим Макарием еще юный Иоанн Васильевич… И вновь сердце переполняется трепетом и радостью… Сколько еще впереди! Впереди вся жизнь…
Умер старец Иона спустя год после пострига, не ведая ни о происходивших тогда событиях в стране, ни о судьбе своей семьи. Тело его было перевезено в Москву и упокоилось в родовой усыпальнице, как того желал великий боярин, князь Иван Федорович Мстиславский.