Вступление
Лодку бросало по волнам, как щепку. Беспросветный ливень хлестал по лицу Станислава и слепил, заставляя каждый раз нащупывать скользкую рукоять весла заново. За его спиной Лили прижимала к груди свёрток – такой лёгкий, что становилось страшно. Слишком лёгкий. Девочка не плакала. Но дышала, пока что.
– Держись! – крикнул Станислав, но голос его утонул в рёве Ланэт. Горная река пенилась жёлтой хваткой, пытаясь перевернуть утлое корыто из досок и страха.
«Только бы не перевернуло. Только бы не…» – стучало в висках в такт бешеным ударам сердца.
– Слава, она не дышит! – Вопль жены пробился сквозь шум воды. Не крик, а стон, полный боли и ужаса. Он был такой силы, что у Станислава свело живот. – Она холодная… Слава, она…
– Молчи! – рявкнул он, вкладывая в гребок всю ярость, весь ужас. – Она дышит! Должна дышать! Мы почти…
Берег, обещанный старухой-ведуньей, возник из-за пелены дождя неожиданно. Не берег, а обрыв, поросший чахлым кустарником. И туман. Густой, молочно-белый, будто стена из ваты. Он начинался в двадцати шагах от воды и уходил вглубь леса, не пропуская ни одного луча угасшего света.
Лили выпрыгнула, едва днище лодки скрипнуло о гальку. Она побежала, спотыкаясь по мокрым камням. Не оглядывалась. Только крепко прижимала к себе бездыханный свёрток. Станислав едва поспевал.
Туман оказался плотным и холодным. Он обволакивал кожу липкой сыростью, глушил звуки. После десяти шагов рёв Ланэт стих, будто его отрезали. Осталось только тяжёлое дыхание и шелест мокрой листвы под ногами.
И тишина в свёртке.
Туман рассеялся так же внезапно, как начался. Они вышли на поляну, залитую… солнцем. Здесь не было дождя. Воздух был тёплым и пахнул травами. Вплотную друг к другу стояли странные домики из тёмного, отполированного временем материала, похожего на камень, но не камень. В поселении было так же тихо, как в могиле.
– Здесь есть кто-нибудь? – голос Лили сорвался. Она пыталась кричать, но лишь хрипела. – Ради всего святого, помогите!
Эхо разнесло её крик по поляне и растворило в безмолвии. Отчаяние, острое и металлическое, подкатило к горлу.
– Милая, – хрипло прошептал Станислав, хватая её за локоть. Он смотрел куда-то в сторону.
На пороге крайнего дома стоял старик. Невысокий, сутулый, с лицом, изрезанным глубокими морщинами. Он молча смотрел на них, скрестив руки на груди. В его взгляде не было ни дружелюбия, ни вражды. Была ледяная, настороженная оценка.
Лили рванулась к нему, падая на колени в сырую траву.
– Умоляю! Моя дочь умирает! Ведунья... Крита. Она сказала, что только вы – только чёрные маги…
Имя «Крита», сорвавшееся с её губ, будто щёлкнуло по старику. Его веки дрогнули, а в глазах, тёмных и глубоких, как колодец, мелькнула вспышка – то ли гнева, то ли чего-то более сложного.
– Крита, – произнёс он глухо, и это был не вопрос. Он разжал скрещённые руки.
– Возьмите её! Что угодно, всё, что у нас есть! – Лили протянула свёрток, и её руки тряслись так, что ткань покрывала заходила ходуном.
Старик медленно подошёл. Не взглянув на родителей, он взял свёрток, откинул край одеяла. На мгновение его лицо исказилось – гримасой боли? Узнавания? Он резко втянул воздух.
– Белая пелена… – пробормотал он так тихо, что слова едва долетели. – Так и не научилась, дура…
Он повернулся и, не сказав больше ни слова, скрылся в тёмном проёме двери своего дома.
Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным звуком.
Станислав поднял Лили с колен. Они стояли, обнявшись, под фальшивым солнцем чужого мира, и слушали тишину. Теперь им оставалось только одно – ждать. И надеяться, что легенды о жестокости чёрных магов – всего лишь сказки. Что в жилах этого хмурого старика течёт хоть капля милосердия.
А внутри дома, в кромешной тишине, Фирус смотрел на маленькое, посиневшее личико. От ребёнка исходил слабый, чуть заметный жар чужой, неумелой магии – магии белых, которая не исцеляла, а лишь заглушала болезнь, загнав её внутрь. Он чувствовал это своей кожей, своим древним, усталым сердцем.
Он знал, что правильным решением было бы прогнать этих людей. Или сделать вид, что ничего не исправить и просто сказать: «Похороните её, как перестанет дышать». Его соплеменники в Ральде никогда не простили бы ему помощи тем, кто связан с белыми беглянками. Особенно с Критой.
Но он смотрел на девочку и видел не врага, не чужеродную магию. Он видел хрупкую, угасающую жизнь. И видел свою собственную жизнь – долгую, полную войн, компромиссов и тихой, одинокой тоски. Которая подходила к концу.
В его хижине не было аптечек и зелий. Была только тишина, давящая тяжесть веков и его собственная сила – тёмная, глубокая, как ночь в чаще леса.
«Прости, старый дурак», – подумал он, не зная, к кому обращается: к своим предкам, к враждебному теперь миру белых магов или к самому себе.
Он положил ладонь на лоб младенца. Его рука, иссушенная годами, вдруг показалась ему слишком тяжёлой. Он закрыл глаза, отключил разум и позволил течь силе. Не для борьбы или захвата. Для передачи. Для последнего, отчаянного акта веры в то, что вражда не вечна. Что две реки, чёрная и белая, могут встретиться в одном русле, не уничтожив друг друга.
Это был акт неповиновения своему народу. Своей судьбе. Принципам целой жизни.
На это ушло три часа. Когда он вышел на поляну, в его походке была странная лёгкость, будто он сбросил невидимую ношу. А на лице – каменная усталость, которая уже никогда не отступит.
– Она будет жить, – сказал он, возвращая ребёнка. Его голос звучал глухо, как из пустой бочки. – А теперь уходите и забудьте дорогу сюда. Если вы или кто-либо ещё появитесь здесь… её жизнь закончится. И ваша тоже.
Он не дожидался благодарностей. Развернулся и ушёл не оглядываясь. У него был ровно час, чтобы закончить последние дела. Час до того, как его сила, переданная младенцу, покинет его окончательно, и охота, которую уже давно вёл за ним один из молодых, голодных до власти родичей, увенчается успехом.
Лодка отчалила от берега. Станислав грёб, не чувствуя усталости, с новообретённой силой. Лили плакала, прижимая к себе дочь – тёплую, розовощёкую, с густыми, внезапно ставшими медными волосами. Девочка спала мирным сном, и в её дыхании больше не было хрипа.
А на поляне, в самом дальнем доме, Фирус сидел в кресле, глядя в потухающий очаг. Он чувствовал, как жизнь уходит из него тихо, как вода сквозь песок. На его губах играла странная, едва уловимая улыбка. Он сделал это не для себя. Не для славы. Для будущего, которого ему не увидеть.
Он оставил в мире маленькую, тихую бомбу надежды. Девочку по имени Мия.
Часть 1 Глава 1.1 Мия
– Да, мам… – говорю в подушку. Дико хочу спать. И зачем я, вообще, подняла трубку. Сейчас начнётся.
– Мия, ты помнишь, что у тебя сегодня собеседование? Твоя тётя договорилась. Так что не подведи!
Забудешь такое. Шесть утра. Мам, серьезно? Проклинаю ад и его чертей. Кладу телефон под подушку. Вырубаюсь.
Будильник выдирает из мёртвых в восемь. Пытаюсь найти телефон. И где он? Убейте меня...
Изворачиваюсь, тянусь и... лечу на пол. Холодно, больно. Зато проснулась. Нажимаю на кнопку отключения и чешу голову. Потом ещё сижу и туплю, смотрю в одну точку. Минуту? Две? Пять? Смотрю на время. Прошло пятнадцать.
Ненавижу утро.
Плетусь в душ. Кручу краны – то ледяная, то кипяток. Настраиваю что-то среднее, захожу и стою. Кайфую, как вода стекает по спине. Жаль, проблемы так не стекают.
Если честно, эта работа мне не сдалась. Но родители решили проучить. Папины слова врезались в память: «Или работай, или съезжай. Мы больше не платим за съём».
Уговорил, папочка. Но я злопамятная. Учти. Вслух я, конечно, молчу. Пока что.
Графический дизайнер. Зачем я туда пошла? Не знаю. Мечтала о раскопках, древностях, черепках. С детства тянет к тому, что лежит в земле. Мама говорит: «Странная ты, Мия». Наверное, права.
Снимаю полотенце, трясу волосами. Любимое занятие. Чувствую, как демоны выходят. Ладно, шучу. Мы с ними дружим.
Открываю шкаф – и закусываю губу. Джинсы, джинсы, джинсы. Ни одной юбки. Ни одной приличной рубашки. Хорошо, мама не видит. Устроила бы лекцию. Представила её взгляд. Содрогнулась. Б-р-р.
На вешалке сиротливо висит голубое платье. Вычурно? Плевать. Главное – не опоздать. Мама же хотела? Вот я и послушная. Как всегда.
Надеваю платье, под него – чёрные кеды. Волосы не трогаю: я рыжая и кучерявая от природы. Мама говорит: проклятие. Ну и пусть. Мне нравится.
Вылетаю из подъезда, в наушниках играет попса. Слова въелись намертво: «Я тебя не люблю – ты меня любишь».
О, чёрт. Мия, заткнись.
Иду чуть ли не вприпляску. Я точно на собеседование? Не хочу. Я жить хочу, а не вот это всё.
Прохожу мимо фонтана и торможу. Кто-то смотрит. Чувствую спиной, затылком, даже желудком – он урчит. Поворачиваюсь.
Кот.
Чёрный – вестник неприятностей. И очень даже милый.
Подхожу ближе. Шрам над левым глазом. Взгляд: профессорский, с прищуром, будто он уже всё про меня понял и заскучал. И глаза. Фиолетовые. Какого чёрта они фиолетовые?
– Живи, – говорю. И иду дальше.
Мама права: я вечно лезу, куда не надо. До кота уже пристала. А он, может, Учёный, как в сказке Пушкина.
В парке пусто, тихо, уютно. Дворник дядя Миша машет метлой и улыбается. Вечно навеселе, вечно с прибаутками: «Без ста грамм пойду к чертям – они точно нальют». Смеюсь. Эх, мне бы твои проблемы.
– О-о-о, Милая Миюша!
– Чего, дядь Миш?
– Денежку займёшь? Чуть-чуть. Ой, красавица какая!
– Наглеешь, дядь Миш.
– Знаю. Последний раз.
– Последний раз крышку гроба закрывают. Твои слова.
– Ну крайний! Мия, выручай.
Достаю сотку, протягиваю. Он целует руку и уходит. Джентльмен.
Не успеваю шагнуть – удар. Я на земле. На коленях.
– Вам помочь? – сверху нависает чудо. Дала бы в нос, но я же девочка. Мама так говорит.
Молчу.
– Прости, я не хотел.
– Мы на «ты» не переходили.
Встаю, смотрю снизу вверх, как на равного.
– Принято, – протягивает руку. – Адам, приятно познакомиться.
– Вообще, неприятно. Смотри по сторонам. Оке?
Вижу, сжимает руль от велика. А у меня колени горят. Смотрю вниз. Нет. Только не сейчас. Кровь течёт по ногам. Смотрю на неё и почему-то не пугаюсь. Странно. Обычно меня вид крови бесит. А здесь – как будто своя, родная.
Мама скажет: «А я говорила – чёрный кот – плохая примета». Но кот здесь ни при чём.
– Давай провожу? – улыбается. Криво.
Только увидела его, а уже бесит. Нет. Раздражает.
– Давай ты отвалишь?
– Но...
– Без «но». Отвали, а?
Ушёл. Стою, смотрю в небо. Если это не знак – то что?
Губа чувствует соль. Я плачу? Нет. Вытираю щеку, встаю, иду. Грязная, помятая – иду. Вариантов нет. Мама же убьёт, если не дойду.
Вот и офис.
Губа дрожит. Вдох-выдох. Ещё раз. Считаю до десяти и иду на плаху позора. Захожу и сразу же торможу. Меня тормозят.
– Куда пошла?
Я не то что офигела – я охренела. Мысль: «Беги». Но отпустило. Включаю режим «хабалка».
– Туда пошла, – пальцем показываю на коридор.
Молчит. Не въезжает. Мерзкий, однако.
Смягчаю голос до приторности.
– Я на собеседование. К десяти, – улыбаюсь фальшиво. Слишком с натяжкой, что уголки губ заболели.
Смотрит на часы и убивает фразой:
– Без двух минут.
Господи, спасибо, что я вообще пришла. Молись Богу просто.
Откашливаюсь.
– Не люблю опаздывать.
– Ладно. Звоню, – голос хриплый, противный. Надеюсь, в последний раз его слышу. Б-р-р.
Осматриваюсь. Белые диваны, деревянные двери, стены цвета топлёного молока. Скука. Хоть бы картину повесили. А висит одна с надписью. «Работа – второй дом. Не опаздывай». Сдерживаю смех. Ей, Богу.
Мимо плывут две девицы с чашками кофе. У меня сносит крышу. Ещё чуть-чуть – и я пойду за ними на запах. Мия, держи себя.
– Пойдёмте, провожу.
– Вы теперь мой телохранитель?
Не понял. Буркнул что-то себе под нос. И мы пошли.
На двери: «Заместитель главного директора Скороварова Е. А.»
Стучу.
– Да?
Захожу.
Женщина лет тридцати перебирает бумаги, на меня – ноль внимания. На руке часы. Дорогие. Я такие знаю – от ста тысяч. У меня ноут за пятьдесят. Вот и вся разница. Она вся дорогая: ногти, макияж, ключи от «мерса» на углу стола.
Отрывается от бумаг, смотрит на меня оценивающе. Надо спасать положение.
– У меня тяжёлое утро, – выдыхаю.
Гениально, Мия.
– Понимаю. Бывает.
У таких, как ты, не бывает. Улыбаюсь глазами. Внутри – мат. Фу, какая невоспитанная я.
– Итак, резюме.
Замираю. Последний экзамен вспоминаю – дрожь. Чувствую себя школьницей.
– Очень неплохо.
– Что?
– Говорю, резюме неплохое.
Мать моя женщина. Второй раз.
– Муж, дети?
– Нет. И не планирую. Ближайшие лет десять.
Улыбаюсь. Едко.
– Мы вам перезвоним. Если что.
Ели что. Ясно. Не перезвонят. Разворачиваюсь и гордо ухожу. Колени уже разбила, достоинство – не позволю.
Не хотела эту работу. Но почему-то паршиво. Как будто внутри что-то сломалось. Или, наоборот – включилось. Не пойму. В последний раз так паршиво было, когда соседский мальчик сказал: «Рыжих не люблю». Хотела покраситься в чёрный. Чёрт, мне было семь.
Вижу кофейню. Ноги сами несут, ноздри расширяются от запаха. Вдыхаю глубже и плыву ко входу.
– Латте с клубникой.
Бариста улыбается. Я одна пью эту дичь. Но вкусно же. Предлагала ему попробовать. Не хочет.
Пью кофе, вспоминаю утро. Это утро надо удалить из памяти. Навсегда.
Вставляю наушники.
Всё, меня нет.
Звонок. Мама. Зовёт к себе.
Пытаюсь спорить: устала, хочу домой. Но мама – скала. Эверест, о котором я читала в книжках. Вижу её и сразу учебник географии представляю.
Подхожу к дому. Стою перед дверью. Открыть? Убежать?
Зажмуриваюсь и открываю. Медленно и осторожно захожу. В зеркале – мамино лицо. Недовольное. Считаю до десяти. На пяти она:
– Мия, что с тобой?
– Мам, я… упала.
Не вру. Просто умалчиваю.
– Упала? Надеюсь, ты не в таком виде в офис пошла.
– Нет, мам.
Вру.
Врать плохо. Мама так учила. Но за правду она ругает, а ложь почему-то слаще. Так и что из этого зло?
Вздыхает.
– Садись чай пить. Торт есть.
Держу чашку, думаю, какая я плохая дочь, и улыбаюсь. Если не улыбаться – завалит вопросами. А я не хочу.
Шире, Мия, шире. Гы.
На все её слова я соглашалась где нужно, мотала головой, где не нужно. Она вздыхала на каждом слове. Я тоже. Оказывается, это заразно, как зевота.
Ухожу. Получаю миллион напутствий в спину. Киваю. Всегда киваю.
Иду домой, думаю о жизни. Тяжело её строить, когда все знают лучше. Мне двадцать три, а чувствую себя на тринадцать.
Грустная музыка. Сложная жизнь. Простая я как три копейки.
И кот. Сидит на скамейке, смотрит. На меня? Присматриваюсь. Это тот самый. Чёрный. С глазами, в которых плещется фиолетовое бешенство.
– Кис-кис, – тяну руку. Ноль эмоций. Смотрит, как на дуру.
Даже уличный кошак пытается уничтожить остатки моего достоинства.
Злюсь. На кота. На жизнь. На всё.
Достали.
Хватаю в охапку и несу домой. Внутри что-то горячее толкается. Как будто я не кота нашла, а себя. Бред. Но думать об этом буду потом.
Я хозяйка своей жизни.
И этого кота.
Точка.