2
***
Волосы Ханны солнечными лучами щекотали лицо мужа, ласково целуя и обдавая ароматом аниса и чёрного перца. Волэн запускал пальцы в золотое пшеничное поле, возбуждающее и податливое. Сладкие губы любимой обжигали дрожащим вожделением, её язык дразнил разрастающуюся бурю внутри мужчины. Мягкий хлопок белоснежных простыней сминался под ритмично двигающимися разгорячёнными телами. Любовники тонули в нарастающем звуке стонов, пока их не разразило волнами конвульсивного восторга. Яркие вспышки под веками медленно рассеивались с синхронными выдохами Волэна и Ханны.
Он прижал её к себе крепко-крепко, опутал объятиями сильных рук и негой безмятежности. Жена целовала его шею, ключицы, шептала: «Я люблю тебя, я твоя навсегда. И я хочу много-много детей».
Ханна забеременела весьма скоро. Волэн приобрёл дом. Его родители помогли, продали почти весь скот, больше помощи было неоткуда появиться, жена Надсон-Нарбута была сиротой. В ожидании пополнения супруга занималась исключительно очагом, а Волэн охотился и помогал отцу на ферме.
– Ох, – встав с постели ранним утром Ханна схватилась одновременно за поясницу и за низ живота.
– Что случилось, душа моя?
– Всё в порядке, слегка прихватило.
– Уж не…
– Нет, мне ещё рано рожать.
Волэн со свойственным всем мужчинам волнением, возникающим в ожидании ребёнка, несмотря на отговорки жены, как можно скорее обратился за советом к родителям.
– Определённо, милый, это схватки. Тебе следует ехать за повитухой.
Кроссвинд не мог похвастать наличием толковых знахарей и уж тем более акушерок. Кроме аптекаря Андерса Хольма и простых травниц за советом целителя обратиться было не к кому. Женщины посёлка рожали, в основном, под присмотром опытных родственниц и подруг, но если вдруг на горизонте предвещались сложности, необходимостью становилось отправляться за повитухой. По дороге в Фолпур вела скромное хозяйство в одиночестве старица Ингрид.
Снарядившись в путь, Волэн направился к конюшему. За два ведра репы и кусок солонины Надсон-Нарбут арендовал лошадь, запряжённую в сани.
Первый снег, медленно таявший в лучах утреннего солнца, позволял легко скользить полозьям, облегчая кобыле задачу. Одинокие сосны, наряженные в зимнее серебро, провожали готовящегося стать отцом Волэна к Голубому озеру.
Хижина Ингрид стояла на западном берегу, разумно было объехать водоём с юга или с севера, но первый путь казался слишком холмистым для саней, а второй отнимал много времени. Волэн остановил лошадь, слез со своего транспорта и принялся искать камень покрупнее.
Был найден весомый булыжник, Надсон-Нарбут бросил его на лёд. Даже трещины не пошли.
– Вот и славно, – Волэн вернулся в сани и скомандовал лошади двигаться вперёд по замёрзшей глади Голубого озера.
Успешно перебравшись на западный берег, Волэн остановил кобылу и слез в размокающий от солнца снег. Воздух и земля активно прогревались улыбающимся светилом, и Надсон-Нарбуту это было не на руку.
Повитуха скоро отворила дверь, сощурив глаза от яркого света:
– Здравствуй, молодец.
– И ты будь всегда крепка здоровьем, Ингрид. Нужна твоя помощь в Кроссвинде, моя жена вот-вот родит. У неё ребенок лежит не совсем правильно, без твоего опыта не обойтись.
– Встреча новой жизни – дело святое. Мне нужно будет собрать необходимые приспособления, обожди малость.
Волэн несказанно нервничал. Его уже успели напугать кроссвиндские женщины о возможных сложностях в ситуации Ханны. Руки подрагивали, и не только они. Ингрид собиралась очень неспешно. Будущий отец изводился с каждой секундой, подогревающей рост внутреннего напряжения. Надсон-Нарбут нервно постучал в дверь, в попытке ускорить немолодую повитуху.
– Не шуми, – раздался её возглас. – Уже иду.
Ингрид надела громоздкую фуфайку и валенки, в руках держала целый мешок своих инструментов. Тихонько ступая по всё сильнее размокающему снегу, повитуха добралась до саней и неуклюже плюхнулась в них.
– Но! – скомандовал Волэн и, развернув кобылу, пустил её мчаться через озеро.
– Милок, ты с ума сошёл! Тает всё, куда галопом по воде мчишь?
– Не бойся, бабуля, я сюда этим же путём прибыл.
Полозья скользили ещё быстрее, по инерции слегка нагоняя лошадь. Сани ритмично дёргались, когда животное рывками нагоняло темп. Преодолев треть водоёма, Надсон-Нарбут услышал треск, кобыла заржала и остановилась, повитуха охнула.
– Всё в порядке, Ингрид. Лошади боятся трещин, – Волэн достал из-под подстилки льняной мешок. – Немножко притормозим.
Волэн накинул бурдюк на голову кобыле, взял за узду и, легко поглаживая по загривку, повёл лошадь по треснувшему льду. Старица в санях нервно ворочалась.
Когда повреждённая зеркальная гладь осталась позади, Надсон-Нарбут убрал завесу с глаз животного и вернулся на своё место в санях. Отдав команду лошади двигаться дальше, Волэн почувствовал жар, окативший его с макушки до пят, лёд стремительно трескался, погружая салазки в воду. Надсон-Нарбут обернулся назад, Ингрид запаниковала, принялась ёрзать в попытке покинуть сани.
– Прекрати! – старица не отреагировала. Её хаотичная активность только ускорила неизбежное. Нацепившая на себя чересчур громоздкую одежду, не выпускающая свои «драгоценные» инструменты, повитуха погрузилась в озеро с головой за считанные секунды.
Волэн и сам уже по пояс окунулся в ледяную воду, осознавая температуру скорее разумом, чем кожей. Адреналин бушевал, не давая морозу сковать своей хваткой мышцы и кости. Надсон-Нарбут нырнул, глубоко. Он пытался настигнуть Ингрид под водой, освободить её от фуфайки и постараться вытянуть на поверхность. Холодящее глаза озеро быстро поглощало в свой омут сани и лошадь. Повитухи не было видно.
Волэн погружался всё глубже, наконец, он увидел тёмный силуэт. Но внезапные судороги в обеих ногах протрезвили рассудок: «Двоим нам не всплыть».
Надсон-Нарбут отчаянно грёб руками, стараясь расслабить нижние конечности, в надежде на то, что спазм отпустит. Жадно глотнув воздух, вынырнувший Волэн цеплялся за ледяной край. Зеркальная кромка крошилась. «Не сдаваться!» Когда от озёрной глади отделился приличный по площади кусок, Надсон-Нарбуту удалось подмять его од себя. Оказавшись на плоте из застывшей воды, он смог выбраться на более-менее целый участок льда. Вставать на ноги Волэн не решался. Он полз, изо всех сил старался делать это как можно скорее.
«Ханна, моя любимая, мой малыш, что же теперь будет?» – лютые переживания не позволяли сдаваться, расслабляться и думать хоть о чём-то другом. Бестолковая Ингрид, утонувшая в голубых водах, лошадь и сани, всё это было безразлично Волэну. Добравшись до берега, Надсон-Нарбут вскочил на ноги и, обретя ещё одно дыхание, бегом пустился в Кроссвинд.
Небо заволокло седой пеленой, солнце готовилось укрыться за горизонтом. Ступив на землю родного посёлка, Надсон-Нарбут почувствовал, как ноги подкашиваются. Черпая последние силы из внутреннего резерва, он добрался до дома. Отец, мать и несколько её подруг были с Ханной. В воздухе висело нечто пугающее, недоброе и непреодолимое.
– Я не смог привезти старицу.
Мать Волэна, Астрид, спокойно и молча помогала сыну снять ставшую колом промокшую одежду.
– У тебя родилась дочь, дорогой. Сейчас она спит.
– Ханна, – Надсон-Нарбут ощутил, как по левой щеке покатилась слеза, – какая же она молодец. Как любимая себя чувствует?
– Роды были очень тяжёлыми. Она потеряла много… очень много крови…
– Ханна жива? – в глазах матери Волэн прочитал ответ. Он оцепенел, сердце пронзили ледяные осколки. Холод разливался по венам, гася душевный огонь.
Звуки исчезли, картинка в глазах застыла морозным стеклом. Мерзкие трещины беззвучно расходились во все стороны, рваными кусками рушился мир. Умирало пространство и время, только колючая тьма вздымалась из бездны. Голова сильно кружилась.
На смену пустоте медленно приходили ростки золотой пшеницы. Они колосились, разрастались в бескрайнее тёплое море. С голубого ясного неба на Волэна смотрели любящие глаза. Дуновениями ласкового ветерка, несущего ароматы аниса и чёрного перца, дух Ханны прощался с ним. Навсегда.
Если бы не осознание того, что теперь он отец, Надсон-Нарбут не вернулся бы назад, он бы отправился за любимой. Только плачь родной крови требовал, чтобы сердце исцелялось и билось. Крохотная ручка обхватила палец Волэна. Астрид поднесла новорождённую внучку сыну.
Звуки, краски и запахи медленно возвращались. Мир был ранен, но выжил, как и Надсон-Нарбут.
Дочь мило вздыхала, жмурилась и причмокивала ртом. «Она голодна», – Волэн вдохнул неповторимый детский запах, взяв малышку на руки. И он тоже был голоден. Ощутил вновь проснувшийся голод до жизни.
***
Топот от маленьких пяточек мягким ритмом бодрана зазвучал из детской комнаты. Непоседа Бритт уже проснулась, она вбежала в кухню, где её бабушка Астрид пекла ароматный хлеб с льняными зёрнышками. Пожилая женщина тепло улыбнулась, погладила малышку по спинке и поцеловала в макушку.
– Снегу намело йо-ху-ху сколько! – звонкий детский голос довершил уют скромной семейной кухни. – Хочу скорей пойти погулять.
– Конечно, милая, только позавтракай и умойся. Я подготовила тёплую воду для тебя.
– А где папа и дед?
– Проснулись пораньше и отправились в Кроссвуд. Вернутся вечером.
– Будут охотиться? – Бритт отломила краюху свежеиспечённой булки и намазала тонким слоем масла.
– О да! – Астрид подвинула внучке миску с мёдом. – Я рассчитываю на упитанного кабана, раз уж твой отец отправился с дедом.
– Папа может показать, где тюлени зимуют, кому угодно, хоть кабану, хоть лосю, а даже и медведю! Ха! – Бритт вскочила и продемонстрировала несколько приёмов фехтования деревянной ложкой.
– Не балуйся. Ешь спокойно. Побереги силёнки для игр с детворой.
– Ну, бабуля, ты и кулёма. У меня целый мешок этих силёнок, для всего хватит.
– Будете лепить снежную бабу? – Астрид налила внучке козьего молока.
– Ещё чего! Это для детей. Я построю крепость, наделаю снежков и буду охранять своё ледяное королевство. А вот мальчишки, если захотят задобрить своего гордого ярла Бритт Надсон-Нарбут, пускай слепят пять снежных баб.
Астрид покачала головой, одновременно с гордостью и некой опаской:
– Иди умываться, снежная королева, да смотри не растай.
– Я не снежная королева! Бабушка, царица зимы – ужасно злая. Она проносится по городам и посёлкам, поражая холодом и несметной грустью сердца людей. Только чудо может растопить лёд, оставшийся глубоко внутри её жертв.
– И правда, ты не снежная королева, солнышко, ты наша благодатная весна. Вымывай кислуши, а я принесу полотенце.
Бритт в тот день построила крепость, а соседские мальчишки слепили несколько снежных баб, Волэн с отцом были впечатлены ледовым городком, сотворённым детворой. Охотники вернулись поздно. Без добычи. Плоды детских забав отвлекли от собственных промахов.
– Завтра отправимся вновь, отец.
– Да, Волэн, – сын услышал скрипящее недовольство в голосе. Оно теперь часто сопровождало чужую речь. Череда неудач преследовала вдовца со дня смерти Ханны. И никто так не старался укоризненно уколоть мужчину, как его отец.
Бритт встретила папу и деда радостными детскими объятиями, болтала без умолку, хвасталась своими дневными достижениями, вспоминала сказки, расспрашивала о матери.
Когда Волэн укладывал Бритт спать, та спросила:
– Почему мама умерла?
– Она…
– Нет, не говори, папа, – дочь приставила к губам отца крошечный пальчик. – Просто пообещай, что я не умру так рано.
– Обещаю.
***
Волэн стоял на коленях возле семейного кургана. На его лице застыла гримаса скорбного сожаления. Глухая ночь окутала участок насыпи, ставшей последним пристанищем для Астрид, Ханны и Бритт. Волэн обещал дочери, что она будет жить долго и счастливо, но боги севера распорядились иначе. Они забрали Брит при мрачных и загадочных обстоятельствах, и это оставило самый глубокий шрам на душе Надсон-Нарбута.
Проклятие, в которое никто не верил, свирепствовало, потешаясь над Волэном, вспомнившим яркую картину из собственного детства.
Дедушка Дикен беспокойно спал после обеда, то и дело переворачивался с боку на бок. Внук прислушался к едва различимым словам, перемежающимся с хрипами:
– Будете, будете помнить королевскую кровь. Сын сына твоего утолит вновь жажду, раздразненную тобой. Я есть оружие моё, я есть голос королей зимы. И вернётся сын в дом своего отца. Et filius revertetur ad domum patris sui. И успокоятся души тех, кто был проклят на веки вечные. Et animas maledictorum in secula seculorum requiescent.
Пронзительный звон, точь-в-точь такой же, какой Волэн слышал у дерева висельников, вынудил снова заткнуть уши. Этот омерзительный звук вернул ветерана в реальность.
«Я восстановлю справедливость, – Надсон-Нарбут поднялся на ноги. – Клянусь именем матери, жены и моей дочери! И первым делом я отыщу того, кто зверствовал здесь, убивая невинных людей. Я отомщу за Кроссвинд, за моего отца!»
