Междумирье

ПРОЛОГ

*** Доски

Полдень, природа тлеет от палящего солнца. Волны тихой рябью шумят, плещутся о мелкий камень, ветер приносит свежесть, смешанную с запахами реки. Пары сосновой смолы от только уложенных на крыльце досок наполняют мужчину сном. Он с закрытыми глазами лежит на спине, всматривается в красные круги усталости, забвение сна почти забирает его, как вдруг раздаётся громкий, будоражащий всплеск воды. Мелодичный голос с берега, зазвучавший вначале громко и раздражительно, сливается с шумом реки и, в извинение за своё вторжение, грустными ритмами убаюкивает его вновь.

Матвей просыпается с тяжёлой после позднего сна головой, вспоминает про незваных гостей у прибрежного края его участка, но там, в сумерках, уже никого нет. Он готовит себе еду и думает о делах, мысли текут вяло.

И вот опять его отвлекает шум, вернее, грохот и знакомый крик человека. Подойдя к месту аварии, Матвей застаёт только яму из песка и уходящую вдаль фигуру девушки. Прихрамывая, она ведёт рядом с собой велосипед. Мужчина провожает её взглядом, а поворачиваясь, чтобы идти назад, ботинок наступает на книгу. Девушка уже скрылась за поворотом. Приходится, отряхнув ее, забрать с собой. А дома, при свете, книга оказывается дневником. Матвей личное не читает. Теперь будет забота вернуть пропажу хозяйке. То ещё приключение. Видимо, удачнее всего выяснить, где она живет, а после – анонимно оставить дневник на участке.

Проходит год, самый красивый дом дачной деревни стремительно строится. Матвей приезжает проверить работы, и, осмотрев всё, идёт купаться на реку. Там, на мостках, сидит русалка. Так ему чудится. Длинные волнистые волосы и гибкость морской дивы завораживают его. Мелодичным голосом русалка шутит над своей собакой. Не доходя до причала, Матвей разворачивается обратно. С русалками он не готов ни купаться, ни нарушать их дивный мир вечерья. В доме Матвея что-то манит, невероятный мысленный зуд гоняет по комнатам. И вдруг он вспоминает – дневник! Заброшенный, лежит в комоде. Он достаёт его и вновь осматривает. Толсто-пухлый, как том энциклопедии, в которую постоянно забывают включить важные детали, и потому вклеивают на ходу всякую отсебятину. Имеет ли смысл его возвращать? Он смотрит на закрытый блокнот – и его охватывает желание. Певучее, оно рождает образ волнистоволосой, её смех, воображение обвивает его, нежно целует холодными губами, и тонкие пальцы лукаво толкают его руку к блокноту. Матвей берёт из холодильника пиво, включает бра и, не борясь с моралью, начинает чтение.

Дневник оказался той ещё пыткой. Будто прочитал медицинскую карту: ни одного реального факта о девушке не узнал, лишь впечатления и ощущения – смесь всего, что она читала и смотрела по телевизору ночью, соединённая максималистским взглядом крайне романтичной особы. Романтика человека, который не встречал в жизни невзгод, имела оттенок грусти. Но было между строк цитат и размышлений ломаного языка что-то такое тягучее, ритмичное, ночное, что-то такое… Матвей открыл дверцу камина и бросил дневник в огонь.

Прошло ещё пару лет, девичий дневник сгорел, а искра зажглась в памяти. Редким вечером Матвей слышал аромат пепла – прозрачной тенью шутила волнистоволосая над собакой.

*** Травинка

Деревня Аукшино растянулась вдоль берега реки. Небольшая, спокойная, с одной главной улицей советских одноэтажных построек. Они сбились в ветхое ядро, которое облепили новые дома – дачи столичных жителей.

В отличие от деревянных одноэтажных домиков, на просторных участках дач стояли настоящие произведения искусства. Большие дома с балконами, беседки, бани, гаражи для катеров, гостевые домики, даже дома для садовников – все они ограждались от соседей высокими металлическими заборами. Огородов на этих дачах почти не вели, растили в основном газоны, искусственные пруды и сады.

Однако “богатое” великолепие не портило деревню. Природа вокруг оставалась зачарованной, а воздух – чистым. Тёмно-зелёная жёсткая трава стрекотала насекомыми в полуденном зное, хвойный лес дарил аромат и тень. Небо, покрытое лёгкими вытянутыми облаками, отражалось в реке. Пастельные оттенки серого возвращали солнечные блики холодной воды. Вечером река покрывалась маслянистой плёнкой от пролитого бензина и тяжести дня, смываемого купальщиками.

Акварельная красота – так называла любимые места своего детства и юности молодая девушка Агата. Каждое лето она приезжала гостить к бабушке и большой семье родной тётушки. Жили они в дачной части деревни и считались прекрасными соседями, как по достатку, так и по роли в садовом товариществе, где бабушка занимала должность заместителя председателя.

С Агатой часто происходили бытовые истории. По характеру она была щебетухой – наивной, приветливой, ластящейся при встрече. Её просили об одолжениях: сходить в магазин, привезти коз, присмотреть за малышнёй, договориться с рабочими, не знающими русского языка, съездить на велосипеде позвать дядьку Ондрея, заступиться за продавщицу перед милицией (нет у той больше никаких сил терпеть выходки алкашки Аньки – вот это она руки не распускала, а просто выпроводила ее).

“Да, да” – кивала Агата и терпеливо ждала, не отказывала, с радостью заполняла свои часы досуга. Вечером, на месте, где собирались её подружки, делилась воспоминаниями, облекая всё в “приключения”. Подружки не сидели, раскрывши рот, а язвительно комментировали, долго хохотали, потягивали пиво вперемешку с мороженным, вяленной рыбой, огурцами из теплицы, ворованными сливами соседей. Потом расходились по домам, нежно обнявшись и поцеловав друг друга то в волосы, то в шею.

От деревни девушка шла пешком, платье мерно било по коленкам, иногда она кружилась, вспоминая что-то весёлое или напевая песенку. Её встречал у ворот участка Шрек, она присаживалась, а юбка взлетала и топорщилась от движения, длинные пальцы обнимали морду керн-терьера, взъерошивали шерсть на голове. Пёс вставал на задние лапы, пытаясь облизать любимого человека, но Агата, смеясь, уворачивалась.

– Шрек, чисти зубы! Фу-фу-фу! – говорила она, но потом сдавалась и подставляла для собачьей ласки щёку. А он скептически смотрел на нее, намекая на брожение и явно не лучший запах отрыжки от смешения всех подростковых яств. Пёс тянул её на мостки, посмотреть закаты. Там Агата ложилась на лавку, опуская одну руку на лоб – второй она гладила устроившегося внизу Шрека. Он был задумчив, иногда вздыхал, поводил носом и стряхивал ушами травинку, которой она дразнила своего не в меру серьёзного друга.

Бывало, возвращаясь уже в сумерках, Агата сталкивалась с тем самым высоким и тонко сложенным, но сильным мужчиной. Узнавая друг друга, они проходили мимо молчаливо. Девушка боковым зрением тренированной охотницы отмечала его стан, широкие прямые плечи, красоту запястий, изгиб губ и особый захват сигареты, от которого у нее сжималось сердце и потели ладони.

*** Я просил не любить меня

Дом был просторный, обставленный далеко не дачным интерьером. Сориентироваться, где лестница, оказалось просто, а вот подняться было не так легко. Высокие винтовые ступени кружили голову, явно намекая, что вид со второго этажа может быть ещё более головокружительным. Отдышавшись, будто прошла километровое восхождение, и практически позабыв своё поручение, Агата стала осматриваться.

На втором этаже однозначно проживал только Матвей, вряд ли холёная Катерина согласилась бы на такие подъёмы каждый день.

Середину пространства занимала библиотека, от нее лучами уходили коридоры в несколько комнат. Круговые стены библиотеки были до потолка заполнены стеллажами книг, в центре располагался рабочий остров. На нём, как варочная панель, лежал огромный планшет, и стояли (но издалека казалось – висели в воздухе) мониторы.

Абсолютная чистота: ни пыли, ни безделушек, ни бумаг, ни еды или кружек – ничего. Совершенный порядок мог бы быть отталкивающим, если бы не освещение. Огромная стеклянная стена с выходом на веранду практически не пропускала свет, а круговая иллюминация, совершенно не заметная с первого взгляда в прозрачных трубках-лампах, давала мягкий жёлтый свет.

Атмосфера полумрака в окружении книг и технологий расслабляла, давала чувство радостного предвкушения от погружения в миры, исследование текстовых троп. Матвей сидел в кресле возле стеклянной стены и с поднятой бровью терпеливо дожидался, пока Агата заметит его.

– Здравствуйте! – радостно воскликнула девушка. – Какая красота!

– Здравствуй, – он отложил книгу и встал навстречу приближающейся гостье, которая продолжала искренне улыбаться.

– Вот это библиотека! Обалдеть. А можно посмотреть?

– Да, – ответил он ровным, приглушённым голосом. – Посмотри.

– Я… Тут.. – Агата уловила холодность от приёма и вспомнила, что надо бы объяснить причины своего прихода. – А-ха-ха, знаете, меня послали к Вам поговорить по поводу шлагбаумов…

Радость от встречи и место действовало на нее опьяняюще. Но Матвей отвечал односложно, недовольство читалось в его позе.

– Продолжай, – сказал он, а лёгкие, еле уловимые движения, заставили Агату почувствовать угрозу.

Она объясняла, заученно повторяя бабушкины аргументы. Её тон с каждым последующим словом терял энтузиазм, и эйфорическая радость менялась на мелкую мурашку по всему телу.

– Ой… кажется, Вам и правда не нравится эта тема, – она виноватой улыбкой попыталась сгладить нарастающую тревогу. – Мне не стоило, видимо, лезть.

– Не стоило, – сказал Матвей.

– А… Ну, я… – она несмело посмотрела на него, сердце, как и в прошлом году, сладко заныло.

Всё-таки в её чувствах есть немного больше, чем просто юношеская влюблённость. Высокие северные черты лица, движения, широкие прямые плечи, манера складывать губы в ироничную усмешку и взгляд (даже в этой недружелюбной встрече) – всё казалось родным. Агата обрадовалась: получается, она хорошо его помнила, почти ничего не придумала.

– Я… Бабушка и Катерина, они заметили, что между нами, – она по-детски улыбнулась и продолжила: – Э… нежная дружба. А-ха-хах.

И смех прервался. Агата невольно стала отступать назад, пока Матвей молчаливо надвигался, неумолимый в каком-то холодном намерении.

– Какие они… наблюдательные, – тихо сказал он. – Нежная дружба, Агата?

Еще несколько шагов – и девушка упёрлась спиной в книжные полки.

– Мне казалось, что ты поняла моё предупреждение о том, что не нужно лезть в игры твоей бабушки и моей жены? М-м-м? – он стоял совсем близко.

– Да. Просто… – Агата тихо попыталась объяснить.

– Просто что? Что ты здесь делаешь, Агата? – Матвей перебил неправдивое оправдание.

– Я, – девушка судорожно поправила волос, который залез в рот. – Я просто решила, что я давно Вас не видела. И…

– И? – сказал он.

Агата молчала. Платье на груди дрожало от сердечного ритма.

– Ты скучала? – Матвей сделал шаг.

– Да, – облегчённо прошептала пересохшими губами, радуясь небольшой надежде, что разговор сворачивает на душевный лад, и он поможет ей выбраться из неловкости в… в… в нежную дружбу.

– Значит, ты по мне скучаешь?

Еще шаг – и расстояние между ними сократилось. Он стоял вплотную, исходящее от него тепло заставляло мурашки бегать по всему телу.

Матвей провёл по прядке волос, упавшей на лицо, и лёгким движением своих длинных изящных пальцев дотронулся до её щеки, взял за подбородок, который сразу же стало трясти от новой волны льда.

– Ты думаешь обо мне, Агата? – он удерживал её лицо несколькими пальцами, но это не давало возможности отвести глаза. И Матвей продолжал, тихо понижая голос: – Мечтаешь…? Как я целую тебя. Владею тобой. Ты ласкаешь себя с мыслями обо мне?

– Что?? – хрипло произнесла девушка и попыталась увернуться от странного разговора, шагая вбок. Матвей молниеносным движением схватил две её руки в захват и прислонил Агату к книжной стене.

– Но ведь ты ещё ничего не умеешь, не так ли? Не знаешь, как быть, что делать с этим комком волнения внизу… как справиться, – он склонился к её губам и прошептал: – Я покажу. Запоминай как следует.

Девушка сначала вжала голову в книги и смотрела распахнутыми от шока глазами, но стоило ей только прикрыть их от соприкосновения с губами Матвея, как поцелуй занял всё внимание. Она даже не заметила, что уже не он держит – Агата обнимала его сама. Матвей же медленно расстегнул платье. Провёл по белоснежным линиям, не обожжённым загаром. Пальцы гладили от рёбер – к тонкой талии, потом поднимались вверх, сжимали. Большой палец надавливал чуть ниже сонной артерии, над ключицей. Приоткрытым ртом девушка ловила воздух. Матвей не останавливался, он пил её нарастающее желание.

Агате казалось, что она теряет форму, библиотека рябила и плыла, ноги становились ватными, возбуждение тянуло влажной болью. Её руки словно погружались, задевали линии широкой клетки на его рубашке, цеплялись. Агата тихо застонала. Матвей коленом нажал между напряжённо сдвинутых бёдер, освобождая территорию для ласки. Это движение отрезвило:

– Не надо! – и Агата вновь попыталась вырваться. Уперлась ладонями, но это всё равно, что проходить сквозь стену. Холодные, твёрдые мышцы Матвея неподвижно стояли преградой, не замечая её попыток. Девушка замотала головой:

– Матвей, пожалуйста… не надо. Не де…лай э.. я не хочу, не хочу… пожалуйста, только не так…

В комнате будто включили кондиционер на полную. Похолодало. Время остановилось. Мерцание дня замерло. Он ждал. И вот не страх, а любовная тоска всплеснулась во взгляде Агаты. Секунда – и её руки вскинулись вверх, закрыли изгибами локтей глаза, зубы вцепились в запястье. Агата дёрнулась, но Матвей теперь не позволил уйти. Ласки потеряли свою знойность, стыд затопил. Перед глазами был водоворот мелочей: треск цепочки, синий корешок книги, вырванной взглядом, разбитое выдохом “нет-т-т”, твердый пол, мягкость его причёски между пальцев, его поцелуи в самой чувствительной точке. Матвей ласкал губами, и сил понять “что происходит, что делать…” – не осталось. Она отдалась его воле. Всё закончилось достаточно быстро. Но самое неприятное её только поджидало, с волнами ушедшего возбуждения будто ушли все краски.

Матвей поднялся и смотрел на девушку, закрывающую себя платьем. Она открыла полные слёз глаза, неловко встала и вновь попала в плен к мужчине:

– Ты хорошо запомнила, что следует делать? – ровный приглушённый голос прозвучал возле её виска. Матвей, держа Агату близко к себе за талию, взял её руку и положил к себе на брюки. – Это тоже запомни, – она виновато подняла глаза и посмотрела на него.

– Больше не смей, я понятно объясняю? – кивок волнистой головы. – Не смей больше ввязываться ни в какие игры моей жены, – он отпустил её руку и протянул трусы. Скомкав их в кулаке, Агата развернулась и пошла из дома.

За калиткой она остановилась: как теперь быть, что делать? Пустота заняла её всю, вытеснив чувства. Ей вспомнились виденные в кино методы побега. Побежать ли без оглядки? Но куда? И что там, лечь ли на полу в позу эмбриона…? Слёз нет. Ничего нет, что может отвлечь. Пустое и глухое чувство окончания вытеснило всё.

Агата с единственным желанием никого не встретить пошла домой. Бабушка оставила записку, что уехала в город к подруге по срочному делу до завтра.

Хотела поесть, но не смогла. Зашла в душевую кабину и просто стояла, облокотившись о стену. Хотелось включить воду, но ведь это дача – следует экономить.

Сознание ещё не предложило, как расценивать произошедшее. Закрыв глаза, она вспомнила поцелуй и нежные, бережные движения рук. Она его так любила и хотела, и он прикасался к ней. Как жаль, что ей нельзя было дотронуться до него в ответ. Слёзы медленно закапали, с ними получилось открыть душ.

Он отверг ее. Отверг.

Все следующие дни были глухими, невозможно было ни смотреть, ни читать. Утром Агата всё так же вставала, надевала форму и шла на мостки. Садилась у подножия лавки, смотрела на восходы.

Бесконечная спираль пробуждения. Зацикленность, которой нет окончания, но было начало. Однажды в школе она прочитала книгу Камю, в которой герой проснулся рано утром и прожил рассветные часы. Такие простые строки не давали ей покоя, тревожили, словно внутренний будильник встроился.

Агата просыпалась в 4.35 и всматривалась в расшторенное окно: летние месяцы дарили первые лучи и прохладу, а зимой мгла окутывала тёплым сном батарей. Чего можно страшиться на рассвете, разве стоит переживать интеллигентские страдания там, где многие люди встают и начинают свой бесконечный труд? Но время перед рассветом давило и изо дня в день переживалось, словно бесконечное зацикленное приключение. Агата начала тренироваться, чтобы не тратить на меланхолию время.

Почему же сейчас нет слёз, нет воли что-то сделать? Бесконечная пустота, глухота и полное неприятие любых эмоций. Тёплое солнце медленно всходило над лесным берегом, проникало в росу и свежесть утра. Агата ни о чём не думала, стазис её чувств должен пройти, и тогда она сможет понять, что с ней произошло. К Матвею не было ненависти, он тренировался на своём месте, хорошо просматриваемом с её мостков, но девушка ни разу не поискала его глазами. Быть может, при встрече она бы его даже и не узнала, быть может, она даже и не помнила, почему наступила такая глухота чувств и как выглядел кто-то важный для нее.

Глаза Агаты будто смотрели внутрь себя. Прохожие, приятели натыкались на зеркальное отражение своих улыбок – она с удовольствием их возвращала. Спокойно слушала любую болтовню, помнила интересы каждого. Шутила и ёмко в ответ сочувствовала одной или двумя фразами.