Лишний

Глава 1. Мы не одни здесь

– Мы не одни здесь… – невозмутимое эхо заунывно разносило по пустому подъезду давно нежилого дома гнетущий шёпот. – Мы здесь не одни…

Крутая лестница с ободранными перилами, по который Лёшка во всю прыть мчался вниз, тонула в подслеповатой пропасти. Ветхие же ступени её вовсе не на улицу вели его, нет. Загоняли они заплутавшего одержимого тревогами парня в сопревший подвал. Чтобы после долгих, напрасных блужданий в глухом лабиринте из потрёпанных комнат, обшарпанных коридоров, дырявых окон и захудалых кладовых в затерянной многоэтажке, жалкий скиталец застрял бы наконец в кромешной тьме собственных страхов и безнадёги, заметался в последнем приступе отчаяния и малодушия и ни за что уже не выбрался к живым.

Как вошёл сюда, Лёшка, к ужасу своему, не помнил совсем. Где выход, не представлял. Кто преследует его, и вообразить боялся. А сам уже точно знал, что за спиной.

– Смерть там, Лёх, знаешь ведь – это твоя смерть, – нещадно обрекал он себя, ежеминутно оглядываясь и отирая испарину со лба. – Давно думаешь о ней, ждёшь. Сегодня точно за тобой! Беги теперь, найди эту треклятую дверь с домофоном или сдайся и умри…

Но вот Лёшка всё же замедлился, – как ни бодрился, силы его были на исходе, – попутно опасливо окинув взглядом плешивые стены. А когда замялся у крайней обветшавшей ступеньки, собираясь с духом, чтобы несмотря ни на что продолжить путь, вдруг вновь стушевался и прислушался к неугомонному эху в недосягаемой высоте над собой.

– Мы не одни здесь… – предостерегающе гундело оно из непроглядной черни верхних этажей. И тут же тревожно вторило само себе же с нижних: – Мы здесь не одни…

В том, кто эти невидимые «мы» и где именно находится такое вот сомнительное «здесь», Лёшке пора бы уже разобраться. Да только трезво мыслить именно сейчас не получалось вовсе, как-никак он попал в такую передрягу, что теперь точно только чудом сможет уцелеть. И тут ярусом выше нетерпеливо закопошились, то и дело забористо шаркая по полу и ухая по батареям, и Лёшка вмиг притаился в чумазом углу. Он замер, ещё надеясь, что всё обойдется, и его просто не заметят. Но когда на макушку посыпалось крошево штукатурки, он без оглядки кинулся в сумрак очередного прохода, терзая кроссовками битые кирпичи – не обошлось.

Спасаться бегством в незнакомом месте было нелегко. Неуклюже спотыкаясь, Лёшка вновь и вновь с размаху налетал на повороты поручней, с надломом вышибая из себя воздух. Едва болезненная пульсация под рёбрами от таких побоев унималась, он тут же взвивался, сердито колотил ногами стойки ограждений и снова пускался на утёк.

В груди безудержно трепетала паника, и как бы часто Лёшка не задирал голову, пытаясь рассмотреть преследователей в темноте, всё зря.

– Иди ко мне, – внезапно понёсся ниоткуда приглушённый женский голос, всё сильнее усмиряя вороватое эхо, что теперь еле слышным стало в толще смоли над парнем. – Иди же ко мне, Алёшенька.

На чужой зов Лёшка не поддался и вот уже стремглав вылетел на попутную площадку проклятого подъезда. Он успеет, он найдёт.

– Ну и где же? – досадливо выговаривал он сам себе, не сбавляя пыла. – Где, где твой выход, Лёх?!

Отмахав ещё два пролёта, он всё же остановился – дыхание подвело. Когда же он рывком обернулся, то тут же ошарашенно замер на месте – на пяточке этажом выше щеголяла элегантностью статная женщина в глухом чёрном платье. Сквозняк из ослепшего окна слева дерзновенно трепал её траурную вуаль, полностью скрывавшую лицо. Останки стекла осиротевшего проёма при этом противно позвякивали от порывов ветра, а старая в ссадинах фанера, неумело прибитая к раме, надрывно скрипела.

– Иди ко мне, – отстранённо обронила безликая дама. – Иди же, мальчик мой.

Она плавно взметнула руками, и краска на исписанной неказистыми граффити стене рядом с Лёшкой потрескалась, съёжилась и скрутилась, как тонкая бумага от времени или от огня. Вот только огня не было, и времени тоже – была стылость.

Податься вперёд и уцепиться за поручни, вышло роковой ошибкой – по ним тут же поползли глубокие черные трещины, кроша металл в рыжую труху. Ладонь парня тотчас насквозь пробрал суровый холод – она больше не слушалась и намертво примёрзла к истлевающей железяке, да и пальцы вмиг свело такой тугой судорогой, что хоть вопи. Напрасно Лёшка задёргался, выворачивая онемевшее запястье, стужа оказалась проворнее, и в пару секунд присвоила себе часть его тела от кончиков пальцев до плеча.

Понять бы, что произошло, но Лёшка всё не мог сосредоточиться. В отчаянии он бросился в сторону ещё раз, но без толку. Тогда он с воем ударил ногой в гнутые прутья, и они, мерзко звякнув, завибрировали и, наконец уступив, даровали пленнику свободу – отшвырнули его долой. Он отпрянул, но споткнулся, не устоял и, завалившись назад, сильно ухнулся затылком о подоконник. Простонав сквозь зубы, он перехватил обездвиженную пятерню – не чувствовал ничего. Взвился – женщина без личины настигала. Она то и знай перегибалась через парапет и без устали вторила:

– Иди ко мне. Иди ко мне, Алёшенька.

В висках застучала кровь, и Лёшка вновь сорвался с места и понёсся прочь. Рядом мелькнуло еще окно, на хворой раме которого он мимоходом уловил символ – чёрный разорванный снизу круг. Тут же замешкавшись, он оступился среди битых кирпичей и досадно подвернул ногу, но не успел даже и ахнуть, как перед ним с грохотом обвалились ступени. Лёшка отскочил и вжался в стену, словно та спасёт его, если вдруг лестница обрушится целиком, и замер. Минута прошла. Потекла другая. Омертвевшая кисть лениво приходила в себя. Чувствительность возвращалась, а холод не уходил – больше и больше проникал под одежду и, цепляясь за кожу, расползался по спине и левому боку.

Под ногами дышала густой пылью чёрная дыра в пролёте. Выступы здесь осыпались и невзначай оголили ржавую витую арматуру. Скрутил её кто-то витками, загнул против всех законов физики и спрятал в плитах перекрытия.

– Какая сила способна так железо гнуть? – поныл парень, растирая по-прежнему недвижимую руку. – Мне бы хоть каплю такой могучести.

Вот только делиться с ним выдержкой покорёженные прутки не спешили. Да и нужно ли всё это ему? В провале непроглядная марь и сырость, здесь холод. А дома только нескончаемые страхи. Ведь треклятые панические атаки прячутся в потаённых уголках его сознания, когда за окном светло, и пожирают его рассудок, когда темно. Нет сил и желания даже просто плестись дальше. И зачем?..

– Иди ко мне, – провалился в беспросветный морок дырявого дома тягучий голос и понёсся по недосягаемому дну отстранённым отзвуком.

Нелегко далось Лёшке признаться самому себе, что он напрочь выдохся и измотался, да к тому же вчистую потерялся в обычной, на первый взгляд, запустелой высотке. Так ведь ещё и гонительница не отступалась, умело настигала и с каждой уходящей минутой всё увереннее брала верх над издёрганным безумцем. Но как же Лёшке теперь собраться? Как найтись в беспросветном «Выхода нет»? И при этом остаться в здравом уме? Как спастись…

– Сдался? Так запросто? – не поверил он сам себе. – Нет, уж точно не так и не здесь…

Вот только храбриться оказалось слишком поздно. И вконец затравленный изматывающим марафоном Лёшка внезапно повержен был жутким приступом дурноты и головокружения. Саданувшись на колени, он упёрся в раскрошенный бетон и зажмурился до боли в веках, надеясь, что хотя бы боль поможет овладеть собой. Когда же он снова открыл глаза, то в мгновение ослеп. Ужас тотчас же овладел им. Мешковато завалившись в сторону, он неуклюже скорчился, плюхнулся на живот и жалко закопошился среди незримого хлама вокруг себя.

– Не умер ведь я?! – поднял крик он, шаря по невидимому полу. – Ведь не умер, правда?!

В мгновение испуг сковал его горло так крепко, что голос сразу же оборвался. Лёшка теперь только хлюпал, без удержу царапаясь о куски кирпичей, чтоб наверняка наполниться вместе с мытарством и самой жизнью. Но едва он наткнулся на треклятые стальные штыри, как те враз впились в него острой ржавчиной и так глубоко рассекли ладонь, что Лёшка взвыл, вскинулся и неуклюже подался вперёд. Вот только руки его тут же провалились в прелую шахту, и в то самое мгновение пробудилась она – его неуёмная одержимость.

Безмерная боязнь погибнуть в падении с высоты в секунду взорвала мозг, и Лёшка испустил истошный вопль, рывком отпрянул назад, опрокинулся на спину и сразу погряз в безумии. Глухо промычав, он опасно скорчился на краю гиблой воронки и кинулся буйно извиваться как в припадке. И хотя он снова и снова терзался в попытках остановить собственное помешательство, нещадно карябая всего себя и затыкая рот кулаком, чтобы заглушить стенания, что рвались наружу, всё зря – оно не отступалось. Но спустя полчаса беснований, Лёшка так внезапно затих, что, скрутившись в комок, уткнувшись лбом в колени и впившись в грязные волосы изодранными в кровь пальцами, только и смог выдавить из себя единственный надтреснутый стон.

– Иди ко мне, Алёшенька… – вновь протянул из сумрака бесчувственный голос. – Иди…

– Тебе надо, ты и иди… – судорожно всхлипнул он, понимая, что своё теперь уже точно отходил.

Трудно вышло у Лёшки признать горькую истину, что храбрость не его удел. И не скрыться ему теперь так просто от постыдного малодушия. Как и встречи с бесовской дамочкой теперь уж точно не миновать. Ведь он – Лёшка, совсем один непонятно где, некого позвать, никто ему не поможет – и вот теперь он уже совершенно точно умирает. Допрыгался.

– Да прыгай же, Лёша! – метнул в него негодованием из недобрых сумерек звонкий голос. – Прыгай немедленно, или Пагуба расправится с тобой!

Глава 2. Таять больно

Дрожащие пораненные ладони с трудом сползли с глаз, и Лёшка увидел над собой девушку: бледное без капли косметики лицо, колючий взгляд тёмно-синих глаз и светлые непослушные волосы, что выбивались из-под капюшона терракотовой короткой куртки. Ежесекундно оглядывалась на вдовствующую тётку, что, величаво ступая, спускалась к ним, девчонка всё молчала, крепко поджав тонкие губы. Как вдруг кинулась к Лёшке, схватила за плечи, встряхнула его хорошенько, кивнула на разгромленное окно и выкрикнула:

– Прыгай же!

– И не подумаю, – всхлипнул в ответ он, не в силах унять дрожь в голосе. – Это ещё хуже. Только не так. Нет!

Шагнуть самому в никуда, так запросто? Ага, конечно! Ничего у них не выйдет. Он не арматура в бетонной ловушке. Его не согнуть, не подмять и не сломать.

– Не дождётесь! – сурово рыкнул он и отпихнул в угол невменяемую собеседницу.

Взвиться вверх и подняться на непослушные ноги, вышло на удивление просто. А вот поймать хлипкое равновесие адовой реальности и, не глядя вниз, перескочить пролом в марше и снова припуститься что есть мочи – прошло негладко. Его пошатывало и подташнивало. Мозг всё глубже вяз в бессилии и утягивал в беспамятство, но измученный паникой Лёшка пока держался и всё бежал. И хотя тремя проходами ниже он совсем изнемог и теперь еле тащился, но даже помыслить не смел о малейшей передышке. Следом за ним расползались и рубцы по перилам, и без того тусклый свет то и дело мерк, но конца катакомбам так и не было видно.

– Иди ко мне, Алёшенька… – настаивал монотонный голос в пелене мглы над ним.

– Сколько ж можно? – тут же изводил он нытьём сам себя. – Сколько мне ещё идти? И куда? Почему именно Алёшенька?..

Но тут в голове неожиданно помутилось, Лёшка на минуту остановился и прижался щекой к иссохшей фанере ближайшей проймы, чтобы перевести дух, но не успел – со спины настигли так негаданно, что он и понять-то ничего не успел, как его грубо сграбастала за плечо нещадная тётушка в чёрном. Тысячи ледяных игл одновременно ворвались под кожу. Он вскрикнул, но тут же онемел. Едва же он бросил к наспех залатанному окну пока ещё свободную руку, беззвучно взывая о помощи, как враз закоченел, словно в секунду промерз насквозь. Мгновение, и он больше не дышал – только жалко хлюпал застывающим горлом.

– Алёшенька, – чуть слышно выдохнули парню в затылок саднящим морозцем. – Иди ко мне, мальчик мой.

Тонкая корка льда без спроса поселилась на его иззябшей щеке и тут же поползла к шее. Он силился кричать, но хрупкая наледь уже сдавила горло таким болезненным спазмом, что получалось только сипеть. Хотел видеть, кто же измывается над ним, но мешали припорошенные тяжелым инеем ресницы. Только траурное платье перед глазами, и не разглядеть лица убийцы.

Где лицо?..

На беду, клятая дамочка стремительно подалась вперёд, и тут же Лешкино горемычное плечо безжалостно вспороли её костлявые пальцы. Он дрогнул, плюгаво жамкнув губами, и отчего-то нутро его в секунду переполнилось непосильной тяжестью.

Внезапно ухо его резанул кладбищенский вопль, хватка скорбной леди тотчас ослабла, и Лёшка наконец выдохнул, но, не владея больше собой, сломлено повалился на пол. Он трудно изломался среди истлевшего хлама и всё давился стылым воздухом. В брюхе драло так люто, словно напичкали его битыми кирпичами. Непослушные пальцы он толкал себе под дых, чтобы скорее всё закончилось, но тщетно.

– Больно… – хрипел он. – Папа, где ты… Помоги, папа… Мне очень больно…

– Прыгай, Лёша, прыгай же! – отозвались криком ему в ответ. – Прыгай, Лёшечка, ну пожалуйста!

Что если и правда махнуть в окно, чего терять-то, если конец его и без того уже предрешён. Нет, слишком поздно – допрыгался он, чего тут лукавить, – ведь силы совсем оставили его.

– Уходи… – разбито глотая звуки, проронил он.

Безликая преследовательница теперь топталась чуть выше по ступеням. Вопрос, что именно её спугнуло и вынудило отступиться от разбитого необъяснимым параличом юнца, пока оставался без ответа. Ведь Лёшка всё никак не мог справиться ни с собой, ни с собственным голосом. Зато незнакомая девчонка была куда проворнее, и любые попытки леди в траурных облачениях приблизиться к ней заканчивались для нападавшей неудачей. В ладошке отважной заступницы помещался небольшой фонарик на лямках. Она светила им на скорбную особу при малейшем шорохе, а та изворачивалась и злобно шипела, но ближе подбираться не решалась – причудливое парящее мерцание будто обжигало её.

Минуту спустя Лёшка всё же нашёлся и, превозмогая себя, поднялся. Но усилия его оказались напрасны. Ведь едва он шагнул к дырявому окну, как сразу сжался от жгучего спазма в утробе и скорчился в попытках кричать без голоса. Тут к горлу подступила горькая дурнота, и наружу из него вырвалась самая обычная вода. Едва он ухватился за храбрую блондинку рядом, как сразу захлебнулся хлюпким потоком из себя же, а после зашёлся мокрым кашлем.

– Сейчас пройдёт, – успокаивала бесстрашная попутчица, толкая его спиной к подоконнику прямо таким скоробленным и разбитым корчею.

Вот и дряблая рама, а на ней неприметным затаился такой же символ, что и парой этажами выше – разорванный снизу чёрный круг.

– Горячий душ, горячий чай, и ты оттаешь, – подбадривала она, не отступаясь от задумки половчее усадить изнемогающего собеседника на обгрызенный уступ. – Привыкай, Дефект, таять больно. Сопротивляйся.

Вот девушка, не мешкая, стянула с себя странный фонарик и убрала его в карман куртки. Следом рывком выпрямила Лёшку – он закричал. И в эту секунду храбрячка, воспользовавшись немощью несговорчивого парня, принялась выпихивать его в проём. Он слышал звон стекла позади себя, видел пронзительный взгляд её тёмно-синих глаз, слышал крик из темноты лестничного марша:

– Анька, прыгай! Анька! Их двое!

Крепко вцепившись в каркас, что рассыпался в прах, и зажмурившись, чтоб не видеть безразличие на по-детски невинном личике напротив, он слабо выдохнул:

– Не хочу…

Но она не отозвалась и не пощадила – грубо ударила Лёшку в грудь. Пальцы проскребли по плюгавым деревянным откосам, и он неуклюже опрокинулся и соскользнул вниз.

Потом случилась внезапная короткая слепота, острая, нестерпимая резь в животе, глухой удар затылком о пол.

Больно. Он застонал и изогнулся чуть вверх, чтобы успокоить горение в пояснице и жжение под рёбрами. А через минуту совладал с собой и шумно выдохнул – над ним нависал светлый потолок его комнаты и привычная с детства люстра. С её плафонов свисали серебристые кольца на тонких витых цепочках. Он дома. Всего лишь сон. И тогда Лёшка свернулся несуразным уродцем на ковре, подтянул колени к груди, зарылся носом в ладошки и сквозь зубы проскулил:

– Я умираю, мам… Помоги мне… Помогите, кто-нибудь…

Лежал он так долго, успокаивался и оправдывался перед собой же за тяжёлые мысли о собственной смерти нескончаемыми жуткими снами. Ведь этот навязчивый сон повторялся из ночи в ночь вот уже две недели. Он мучил Лёшку, выворачивал наизнанку, выматывал, забирал силы и рассудок. Только забытьё. Только страх. Он дома, и был дома. Это кошмары не дают покоя. Это пройдет.

Когда же Лёшка как-никак собрался с духом и чуть приподнялся, то вмиг зашипел и обхватил левое плечо, которое больше всего пострадало при падении с окна. Да, всё так, несколько дней подряд он просыпался именно на подоконнике – створка распахнута, а он стоял на самом краю, почти на улице, цепляясь за раму.

Что-то с ним происходило, чего он и сам объяснить не мог. Ведь забываясь, он каждый раз попадал в подъезд заброшенного дома, где женщина без обличья шла за ним по пятам и всё звала ненавистным именем «Алёшенька», а сегодня чуть не убила.

Что всё это значит? Он с ума сходит? Возможно такое? Возможно. Как именно люди теряют разум и себя, никто ведь наверняка не знает. Лёшка вот каждую ночь в клочья самого себя разносит, да в едкую пыль распыляет, хоть спать не ложись. Сны как реальность – чувства, запахи, холод, боль. Только сны. А что, если по-настоящему всё? Не бывает так. А если бывает?.. Что, если он уже спятил?

– Лёш, всё в порядке? – послышался за дверью взволнованный голос мамы. – Ты что-то уронил?

– Да, – соврал он, поднимаясь и прижимая кулак к больному животу. – Стул. Всё хорошо, мам.

Снова подкатила тошнота. Он зажал рот, но не помогло, и сквозь пальцы, булькая, потекла вода.

– Я на работу, Лёш. Еда на столе. До вечера.

Лёшка не ответил. Поперхнувшись горечью, он скорчился от пекла в правом боку, ухнулся на колени, и из него опять бурно потекло, – вот что распирало и резало его изнутри. Может, замёрзла вода вместе с ним в той допотопной лачуге и драла нутро острыми кусками льда. Бред, несомненно. Съел что-то, отравился. Почему вода тогда? Почему?..

Поломанный нещадными судорогами, он снова свалился, а жуткие болезненные спазмы при каждом новом приступе выталкивали из него на свободу новые и новые порции жижицы. Половик под ним насквозь пропитался сыростью, да и на самом Лёшке уже сухой нитки не осталось. Но он никак не мог всё это остановить. И самое страшное, он не понимал, что «это» такое с ним сегодня происходит.

Сколько так пролежал, разобрать даже примерно не смог. Время будто перестало существовать и растянулось в тягучую материю из клокота, всхлипов и стонов снаружи, и прострелов и ломоты внутри.

Просто сесть и то вышло у Лёшки попытки с седьмой. А уж на то, чтобы встать и, пошатываясь, цепляясь за стены и косяки дверей, добраться до душевой кабины, ушли и без того его последние малые силы. Но когда горячая вода полилась на него, стало легче. Но не сразу, нет. Прошло полчаса, прежде чем просто перестал дрожать и задышал без докучливой боли. И только когда вытерся сухим полотенцем, вдруг заметил жуткий кровоподтёк на левом плече – наверное, ушиб, когда упал с окна. Или нет?..

– А вдруг всё правда? – недоверчиво косясь на припухший сустав, обречённо обронил Лёшка. – Чушь, конечно. Или… Возможно, стоит маме рассказать, и она поможет. Или не стоит. А если испугается и в психушку сдаст? Кому тогда довериться? Кому…

Противоречивые сомнения ещё долго не давали покоя и чуть отступились от Лёшки, только когда он совсем согрелся. Есть не стал. Какой ещё завтрак, когда из него фонтан, как из пожарного шланга только-только бить перестал. Поёжился, растянул рукава тёплой кофты и спрятал в них зябкие пригоршни. Он подумает и поймёт, что происходит. Воздух, ему нужен воздух. Вышел в прихожую, осторожно, чтобы лишний раз не бередить травмированную руку, накинул куртку. Да вот ещё что странно, в утробе так необъяснимо отпустило, как будто оттаяло и вытекло. Смешно, глупо и горько: что именно оттаяло? Улыбнулся сам себе уголками губ, потёр лоб, взъерошил и без того непослушные тёмно-русые волосы и вышел.

Но что же это? Перед ним снова треклятый марш! Неужели всё сначала?.. Отпрянув, Лёшка прижался спиной к двери собственной квартиры. Следом сердце заколотило как полоумное, потом пальцы задёргало. Да нет же, нет. Здесь светло и чисто, ещё вон и буйный изумрудный плющ по всему подоконнику на окне межэтажной площадки расползся.

– Псих, ты, Лёха – это всего лишь лестница, опомнись! – шёпотом выговорил он сам себе. Закрыл глаза и задышал глубоко и размеренно. А после буднично принялся успокаивать самого себя же: – Это мой подъезд и дом. Это просто ступени. Все остальное – страхи. Просто глупые страхи.