Мои Милфы

Время справедливо к искусству и вину, но несправедливо к людям. И почему-то, когда женщина выдыхается достаточно, чтобы отдавать именно свой неповторимый вкус и аромат, время накладывает на нее всевозможные ограничения. Ее тело становится предателем, а жизненная энергия стянута социальным обручем «в вашем возрасте не…».

Для меня, несправедливость времени обернулась иначе. Еще в юности, я узнал о его подлой сущности. Ну, а как ещё могло получиться, что я на целых двадцать лет был моложе той женщины, для которой был создан, а она – для меня!?

Время, как тектонические плиты после огромного землетрясения, кое-как смыкается в местах разлома, крошится, так или иначе не соприкасаясь, друг с другом, совсем не думая о судьбах людей. А ведь, какие-нибудь двадцать лет, и мы двое и, может быть, единственные на всей Земле, были бы счастливы, по-настоящему любили друг друга. И по жизни с этой любовью: уверенно, богато и красиво, как что-то, идеально подходящее друг к другу.

Как Джон и Жаклин Кэннеди. Хотя, Жаклин была страшновата, а моя Жмо – просто красавица. Скорее, как мистер и миссис Смит, увы, они не существуют в реальности, и такое сравнение тоже не подходит. Возможно, как Жаффрей де Пейрак и Анжелика, хотя, боюсь, этот фильм многие не то, что сейчас не помнят, так даже и не смотрели.

И конечно! У них было бы нескончаемое сексуальное влечение друг к другу: страстное, разнообразное, даже спустя десять, двадцать… что там, тридцать и пятьдесят лет вместе, они бы все еще, изучали, познавали друг друга, не боясь, не ленясь… о, каким бы мог быть мой союз с ней!

А все время! Подлый, скучный отсчет, абстракция, неволящая хуже любой тюрьмы. Мне было шестнадцать, а ей тридцать шесть. И никаких, совершенно никаких, кроме пошлых, общественных преград, между нами конечно же – не было и быть не могло.

Как, я думаю, для любого шестнадцатилетнего, когда эрекция каждую секунду, но онанировать так часто слишком и стыдно, и больно, нравственные и моральные преграды, все равно, что жуки, ползущие по рельсам, по которым несется скоростной грохочущий поезд.

Твои членосимволы не так уж анекдотичны, на самом деле, да, мистер Фи!?

И вот! Летний день, подмосковный пруд. Моя Жмо в раздельном импортном красном купальнике из тонкой, почти как пленка, ткани. Все остальные мужчины, в том числе и мой отец, ее муж, напились и разошлись спать. Мы остались вдвоём и хотим друг друга. Ее соски твердые, через почти несуществующую ткань лифчика выпирают, как два драгоценных камня, с рассыпанным жемчугом вокруг.

Покатаемся? – она показала на большой черный бублик, камеру от грузовика. Настоящие надувные плавательные принадлежности, еще тогда не вошли в обиход, в только что, образовавшейся, России и, люди плавали с покрышками, пенопластовыми кусками и пустыми канистрами.

В лучах ее улыбки блеснули ее золотые волосы, а я почувствовал себя Фродо, встретившим эльфийскую принцессу Галадриэль после долгого похода через мрачные земли, которая вот-вот даст всезащищающий плащ, накормит вечносытными лепёшками, и конечно же, подарит самое главное – вечную любовь.

Уродский пруд-вонючка стал прекрасным оазисом, грязная вытертая трава превратилась в бархат. А слово «покатаемся» конечно же прозвучало, как «потрахаемся». Вторя «тра-ха-ха-ем-ся-ся-ся», квакали лягушки, «тра-тра-тра» чирикали птицы.

Когда я думаю об этом сейчас, спустя столько лет, почему-то вспоминается анекдот:

В плацкарте едет девушку и мужчина. Поезд трогается, и мужчина садится рядом с девушкой очень близко, с явными намерениями. Проходит пара минут, и он почему-то возвращается на свое место, отворачивается к окну. А девушка уже заинтересовалась, к тому же, не понимает «чего это он»? Хочет завязать разговор, замечает у него на пальце перстень с большим камнем.

– Скажите! А это у вас опал или стекло? – спрашивает.

– Да нет… – разводит он руками, – Просто… просто расхотелось.

Жизнь юноши с повышенной сексуальностью, похожа на такую же ситуацию, только наоборот. Ты все время опадаешь и стекаешь, но никогда, слышите, никогда-никогда, – не перестаёшь хотеть.

Потрахаемся? – повторила Жмо, и я улетел в бесконечный водоворот своей неудовлетворенной сексуальности, ответив что-то вроде «ау-гда», что означало «да», одновременно с «всегда» и «я всю жизнь этого ждал». Мы сошли на глинистый берег, я спрыгнул, по щиколотки оказавшись в иле, который показался мне тягучей медовой патокой, подкатил к краю черный бублик, в который спрыгнула она, расставив ноги, обняв его покатые бока, и я поплыл, толкая булик перед собой. Передо моим взглядом оказалась тонкая полоска красных трусов, с мелкими точечками волос, в каждую из которых я готов был превратиться на всю оставшуюся жизнь, как Маленький Принц, живя нас своей, пусть крошечной планете, но от этого, не менее, обожаемой.

Я уперся руками в круг, вплотную к ее лодыжкам, и заработал ногами, выводя наш «плотик любви» на середину темной поверхности.

Потрахаемся… трахаемся… трахаемся… – звучало отовсюду, из камышей, шевелящейся тины. А за нами, под водой, тянулся белковый след моих многотысячных стенаний.

Мы подплыли к небольшому островку, с укромным склоном под, чудом растущей там, раскидистой березой, и мягкой опушкой. Я прислонил «плотик» к покатому берегу, не только представляя, но в полной мере, уже чувствуя, как впиваюсь губами в ее грудь, собирая губами вкус озерной воды, покусываю, немного солоноватый, немного сливочный сосок. И потом хватаю всю ее сиську прямо в рот, пока руки заняты бёдрами и самым лучшим, что есть у всех «пятидневных цветов» – ягодицами, закрывающими, как пухлые плюшевые ворота, самое главное, самое лучше, что может раскинуться перед взором мужчины на этом свете.

В тот самый момент, когда я уже мысленно ощущал языком поверхность того, что готово открыться только для настоящей любви и, гораздо реже, для того, чтобы пустить новую жизнь, она совершила примерно такое же движение, как, наверное, делает палец на курке пистолета, направленного на еще живое существо: короткое, точное, неожиданное, которое убивает.

Жмо, моя идеальная женщина, оттолкнулась от «островка любви», показав, что надо плыть обратно. Пруд вновь стал вонючкой, илистые берега с сорной травой снова выглядели кучей грязи, а не переливающимися изумрудными барханами.

Оглядевшись, принюхавшись к затхлому запаху воды, травы, я понял кое-что важное: С этого момента, моя неудовлетворенная сексуальность останется со мной навсегда.

Теперь я понимаю, что это и предопределило мою профессию. И, надеюсь, не только… еще и призвание.

А, если бы я воздвигал памятник гештальту, то поставил бы фрагмент груди в купальнике, с явно выраженным соском и бисерным ореолом вокруг, а над ним, уныло, обреченно, склонившуюся березу с повешенными низко, ветками, как символ юноши, живущим одиноко и ненадежно, посреди затхлой темной воды, окружающей его, жизни.

Не очень художественно, зато правда.

***

Благодаря этому я стал психотерапевтом. Но, обычно я люблю рассказывать другую историю, что я попал в эту профессию традиционным способом. То есть, через внушение, а точнее, через кинематограф.

Впрочем, я правда стал жертвой «Каламбия Пикчерз», а точнее, фильма «Цвет ночи». Будучи слабым и трусоватым с рождения, я никак не мог найти себе персонаж для подражания в размытых образах из фильмов девяностых, мне мало, что откликалось. Военные, спортсмены, скалолазы, они были мне чужды так же, как ночевать на дереве и прижигать полосные раны охотничьим ножом.

Но, наконец, появился герой, достаточно интеллектуальный и милый, но при этом не размазня, а главное, обладающий судьбой и профессией, вовсе не обрекающей на удары по морде и прыганья с парашютом. А еще, судя по фильму, к этой профессии прилагался светлый дом с множеством спален, с бассейном и Мерседес-кабриолет в гараже.

За фильм «Цвет ночи», Брюсу стоить дать Оскар, а человеку, отвечающему за кастинг, «Золотую малину». Сложно даже представить актера, менее подходящего на роль запутавшегося психотерапевта, чем он. И так же, сложно переоценить уровень актерского таланта, при котором он все-таки сделал эту работу и сделал на отлично.

Впрочем, когда я смотрел этот фильм в детстве, меня это мало интересовало, важен был символ: крутой чувак, чья работа проходит в условиях теплых комнат с пончиками и кофе, к тому же, богатый. Возможность быть крутым и не лазать по скалам, не стрелять в других людей, не переворачиваться в машине… иллюзия, обман, во что и превратилась моя работа… хотя, ни его, ни, впоследствии меня, это не уберегло от трагического поворота судьбы.

Все потому, что нас с Брусом подвела страсть, граничащая между желанием всех вылечить (помочь!) и желанием всех трахнуть.

И хоть желание помочь и желание трахнуть – похожи друг на друга, они иногда, все-таки противоречат.

В этом противоречии, томлении по не свершившемуся, я и провел десять лет практики, пока не встретил Миранду.

О, Миранда! Мой первый настоящий «пятидневный цветок»!

Часть 1. Миранда

1

Миранда, сорок четыре года. Муж, двое детей, девочки, восемнадцать и девятнадцать, учатся заграницей. В прошлом, журналист. Встретила мужа в двадцать пять, считает поздно «по тем временам».

В тот момент профессионально успешна, представляла несколько издательств, часто ездила заграницу, гордится, что «могла даже тогда».

Много рассказывает про дедушку. Занимал высокий пост в одной из советских газет. Испанские корни, родители дедушки приехали за «новой жизнью» после революции, говорит об этом вскользь (но с гордостью), больше ничего о них не знает или не говорит.

Упоминает поездку в Испанию до девяностых «еще, когда никому нельзя было» (ее слова). Ездила с дедушкой потому что «ему было можно». Рассказывает о ней компульсивно с вытесненным. Говорит, что там первый раз начала «дышать» или «как будто, до этого сидела в чемодане» (тут что-то с этим чемоданом).

После поездки решила стать журналистом. Много для этого делала, плюс связи партийного дедушки.

Про отца мало знает, не хочет говорить, «ушел рано, как у всех». Мать тоже контр-фигура, противопоставляет поездку в плацкарте в Крым «с носками», настоящей поездке в Барселону, где «начала дышать».

Центральная фигура мужчины и вообще – дедушка: Он – лучший! Остальные… кто?

(Фигура «они» не определена. Дедушка – лучший, а кто тогда – все они!?)

Явного негатива нет, но обесценивание, которое зачем-то нужно (зачем?): дедушка – лучший, а они – просто так.

Еще про дедушку: К тому же, он – испанец. Открыто говорит, что он подарил ей ее кровь и смыслы (так и говорит «смыслы»): путешествовать, быть свободной. Или так: путешествовать, значит быть свободной.

Как журналист? Выбор профессии не случаен. Свобода мнения и передвижений!?

Сейчас не знает, чего хочет. Семья богатая, у мужа крупный бизнес, что-то с электронным документооборотом. Миранду не интересует «деньги откуда-то должны поступать». Когда встретила мужа, был «с дырой в носке».

Может ездить, куда угодно. Раньше так и делала, пока не поняла, что «это не свобода, просто передвижения». И еще «картинки меняются, другое остается». Что это, другое?

Муж хороший, «даже лучший». Говорит с презрением? Нет, презрение на поверхности. Обида? За что? Может лишил профессии, призвания!? Не такой, как дедушка. А какой? И почему не такой, а до этого был такой!? Но, обида есть. Первый раз тогда у нее увидел резкое выражение, губы опустились, появились прорези на подбородке и глубокие морщины вниз по шее, а вверх по щекам – мелкие, сеткой.

Захотелось встать, протереть ей лицо, как ребенку, полотенцем, когда он намазался клубникой или чем-то таким марким. Бережно, но сильно. Почувствовал у нее там боль, с какой-то примесью «веселого висельника». И точно, сразу постарела лет на десять.

Муж дает полную свободу, деньги не контролирует: «Все есть, но ничего нет. Как в чемодане сижу».

Чемодан опять … какая-то травма тут, самая детская, вытесненная, но не глубоко. Пока эпизода не нашел, только абстракция.

Рассуждает: А может, жизнь прожита не так? Но, сама в это не верит.

«… Бросила карьеру журналиста, когда у мужа пошли дела. Хотя, сейчас могу вернуться, да хоть… все издательство купить. Но, это – как будто… ушла мечта».

Спросил «во что ушла», задумалась, лицо оставалось прежним, подмышки, кожа вокруг, кривились, до этого была гладкая, как масло.

Захотел ее сильно. Не секс, что-то большее… пока не знаю.

Спросил: Чего еще хочется?». Идиотский вопрос, тупиковый. Ответила: Это не то. Все не так. Добавила: Хочется, чтобы не только картинки.

Потом контакт оборвала. Отвечала, но без энергии. Появилась чушь «наверное, это старость», сопротивление ко мне, брала на возраст, как на понт, ушла в защиту, потом в атаку.

Значит, что-то задел. Что? Или просто из-за того, что отвлекся, сам порвал контакт?

После сессии, долго не мог прийти в себя. Думал, но больше представлял. Во-первых, чемодан и «чемодан». Что это «сижу, как в чемодане» или «сижу, как в чемодане». Второе, кто такие – «они». Дедушка понятно, муж понятно. Кто эти остальные? Куда они ее не пускают? Или это ложный путь? Специально уводит в «они – не такие», потому что так для нее безопасней.

Дедушка подарил «кровь» и «смыслы», муж дал деньги, свободу. Что не так!? Много лет все было хорошо. Социальный успех, сепарированные дети. Что сейчас? Может ничего? Просто пришла. Нет, такие просто не приходят, не инфантил и не созависимая.

Ничего не мог решать, в какой-то момент почувствовал озерный запах, легкий, потом сильный, как задушило. Увидел Жмо, с начала лицо, потом купальник.

Почему сейчас? Почему после Миранды!? Внешне чем-то похожи. Да, но в остальном, совсем нет.

Понял, что хочу ей помочь, хотя обещал себе больше так не делать. Помочь Миранде, потому что не смог помочь Жмо, не смог ее спасти. А Миранду спасу.

***

ППТ Миранды в подмышках. Не просто так пришла с короткими рукавами под шубой. Обратить внимание туда! Особенно если так же придет второй раз. Значит, там телесный триггер.

Еще! Тема путешествий, как заклинание волшебства. Или пропуск в другой мир. Сценарно, напоминает Алису: в зазеркалье интересно, там друзья, там миссия.

Миранду в зазеркалье что-то, кто-то не пускает. Может сама? Да, но почему? Из-за чего? Раньше же пускала, куда хотела. Даже к тому, кто «с дырой в носке».

То, что помню из ее слов, про мужа.

… Как было? Как у всех. Познакомились случайно. Сошлись, сама не понимаю, все разное, мы разные. Парень, «бабушкин» свитер, очки, один носок драный. И я, с зарплатой почти в тысячи долларов. По тому курсу, это было… в общем, очень много было. И это еще не считая подработок. Хотя, не важно. А так… умный, талантливый и совершенно несчастный. А может, мне так казалось. Хотя, нет, уверена, что несчастный, по глазам увидела. Невероятно привлекательный! Вот, что! Для меня привлекательный … до сих пор не знаю, почему.

Встретились на книжной выставке. Еще бутерброды мне предложил. Сказал: Вы такая красивая, возьмите мои бутерброды. И протянул пластиковую коробку, перетянутую резинкой. Резинка еще, как раньше в трусы вдевали. Серая, толстая, зашитая черными нитками в кольцо. Черт, меня аж пробрало «бр-р». Может с этого все и началось!?

Ну, я взяла. И так далее. Я вам не сказала, у меня испанские корни. Я испанский учила с детства, даже с дедушкой один раз в Барселону ездила, когда никто не ездил, до девяностых. Музеи, коррида, все эти костюмы, в общем… была я вся такая «загранишная», не только в том, что много зарабатывала. Представляла сразу несколько крупных издательств. Когда работать начала, побывала в Европе, даже в Токио была, да много где… машина своя. По тем временам это что-то значило, не знаю, помните ли. И вот он «с дырой в носке». А ну да…

Первый раз переспали у меня, сразу после выставки, после бутербродов этих. Он поехал, хотя вроде и рад, но голову повесил. Когда ко мне пришли… у меня квартира была, от деда досталась в одном из домов-книжек на Калининском, на Новом Арбате, то есть, и я смотрю, как-то он ходит странно. Спрашиваю: Ты чего, нога болит? А он: Да, нет. Наступил на что-то… ну да, потом догадалась. Это он, чтобы дырку в носке не показывать.

Дальше как-то все само закрутилось. Он электронный каталог придумал, фирму создал по электронному учету. Его, может, поэтому, никто не тронул в девяностых. Хотя тогда всех коммерсантов трясли. Но, кому вообще нужен был тогда электронный учет? Да и никто из тех людей вообще не знал, что это такое.

Постепенно пошло. Один крупный заказ, второй. Я тоже помогла. Как журналистка, со многими людьми могла встретиться, просто позвонить, в том числе из государства, на прием попасть.

Сейчас у него крупный холдинг, заказы по всему миру. А я домохозяйка. Десять лет ничего не пишу, пятнадцать не работаю, как дети родились. У нас двое детей. Как в том фильме, только наоборот, девочка и девочка… Обе учатся в Сингапуре. Совместно так решили. И правильно, пусть… Да и они уже взрослые. А я хожу по этому большому дому и все вспоминаю, как Леня, моего мужа Леня зовут, тогда дошел до ванны, в одном рваном носке, потом обернулся и так виновато: Да, наверное, наступил на что-то… и так еще, ступню больше подогнул, как птичка.

И мне стыдно. Знаете, почему? Потому, что я о тех временах скучаю. Может, я вернуть хочу, чтобы я снова была такой крутой-молодой, а он таким? Не знаю, хотя глупо это все, банально.

Просто… мне иногда кажется, что это я теперь, как он тогда, в дырявых носках хожу. В свитере каком-нибудь, как мешок. В общем, такая история. Не знаю, может я вообще не совсем правильно пришла. Чего-то не хватает, но чего?

– А что вы чувствуете? – в действие пошел мой дежурный вопрос-пятиминутка. Тупой до основания, но действенный. Особенно, когда нужно задвинуть клиента с обращениями типа «Может, мне чего-то не хватает?».

– Я чувствую… золу я чувствую.

– Злость? – не понял я.

– Золу. Пепел, где-то там. – Миранда показала назад, за спину.

– Пепел в прошлом?

– Да нет, в прошлом нет. Я не знаю. Зря я про это, меня мое журналистское сбивает. В общем…

И правда по-журналистски – это «зола-пепел внутри», но милфологически точно: пятидневный цветок чувствует приближение пепла, которым станет. Это больно. Одновременно, приятно. Жизнь – распад, хуже того: неуклонное желание распад приумножить, чтобы сохранить. Как энтропия… Так соединяется наша лженаука с фундаментальными, мистер Фи?

Для милфологии: пятидневный «цветок» все знает, может с этим мирится и, чаще всего, мирится. Пепел внутри, сложно не мириться. Да, «цветку» хочется пустить «пепел» по ветру, не складывать тяжелыми штабелями внутри, жить ему еще хочется, жить заново…

Еще важно: настоящая милфетка всегда дает новые возможности. Ничего не забирает, но и не жертвует. Просто ей нужно, чтобы все вокруг было – лучшее, а лучшее – лучшим. Тавтология на уровне языка, зато как есть, на уровне смысла.