Chapter 2. Eyes Of A Dreamer
Прошло около полугода после нашей поездки на мотокросс. Мои навыки росли: пальцы были быстры, голос срывался с лирического тенора на истерику в один момент – я безустанно тренировался. В мыслях было только одно – музыка, ритмы. Слова крутились в голове, сплетаясь с новорождёнными мотивами, и не давали покоя, всё постороннее слетало с этой чёртовой карусели. Я собрал какую-никакую группу и назвал ее Jerash – в честь города на севере Иордании, который был разрушен землетрясением, но был воздвигнут вновь. Тут шла параллель с рок-музыкой, которая явно потеряла былую вездесущность, мне от этого было действительно больно; я видел, как она умирает, и хотел успеть побывать на вершине ниспадающей гранж-революции, несущей погибель рок-н-роллу. Время психоделического рока давно прошло, а гранжа – как раз уходило. Бывали времена, когда на пике популярности The Rolling Stones женщины падали в обморок на концертах и мочились в штаны.
Сейчас всё это начинает неумолимо затухать, происходит смешение стилей, но ничего нового не изобретается. По крайней мере, после нулевых. Кто знает, может случится ещё что-то особенное, ведь скорое начало нового тысячелетия сулит много перемен, – но всё же, кажется, что гранж-революция была последней. Короче говоря, у нас была непосильная задача – напомнить о рок-н-ролле, сделать что-то новое и успеть отхватить кусок той остаточной истерии. Подозреваю, что это невозможно, но попробовать стоит, терять особо нечего, – а если говорить совсем уж откровенно – это невозможно абсолютно точно. Идти в тупик, делая вид, что это не так – моё кредо. Ну и к чёрту.
В группе состояли: я, как ритм-гитарист и вокалист; Джейк был соло-гитаристом, играл он лучше меня, но петь не умел, да и не хотел. Рич был басистом, играл на клавишных инструментах, а также разбирался в мастеринге и во всех этих сложных и страшных словах; у него было много аппаратуры и у единственного из нас – музыкальное образование оно нам сильно пригождалось. Это был редкий случай, когда человек вспоминал злого преподавателя по фортепиано и его линейку-хлесталку на своих пальцах добрым словом. Алан слыл барабанщиком: учился сам под нашим давлением – ибо другого барабанщика не нашлось, поэтому получалось не очень круто, но получалось.
Музыка вообще странная вещь: всего лишь набор звуков в определённом порядке, но этот набор может творить великие вещи. Одна мелодия заставит радоваться, другая – грустить. С одной песней шли в бой, с другой предавались земле. Одна композиция спасёт жизнь, другая может её забрать. Не конкретный аудиоряд, конечно, имеет такое воздействие, а скорее культура и точка сборки, которую он предлагает. Может, музыка, которую мы слушаем, – отражение нас самих: поэтому она и столь разнообразна? Или мы становимся отражением нашей музыки, как всего остального окружения? Сложно сказать определённо, да и мне плевать, если начистоту.
Как-то вечером я начал сочинять песню для Мишель: выходило неплохо – текст простой, не слишком замысловатый, но, думаю, как раз подходящий. Просидев в одиночестве пару часов, я уложил на лист ноты и слова, которые собирался воспроизвести в нужный момент.
Я, наконец, начал снимать захудалую квартиру, нашёл работёнку в магазине строительных товаров пару месяцев назад… Поганая работа, но зато не сильно напрягающая. Моему отцу предложили работу в другом городе, это было очень плохо. Только всё стало понемногу налаживаться, мечта собиралась в путь без развилок и поворотов. Нельзя было уезжать, но я не знал, как сказать, что намерен остаться – разговор предстоял непростой.
Слава богу, поток мыслей перебил звонок в дверь: пришла вся моя горе-команда с несколькими паками пива «Гиннес». Ещё с ними была Линда и… угадайте кто? Мишель, которую они якобы встретили по дороге. Я был явно не в форме для встречи: в рваных джинсах, кофте на молнии на два размера больше; с грязными волосами, как будто прошлую ночь провёл на газетах в парке. Хоть я и нелицеприятно выглядел, зато был энергичен и весел, был рад видеть Мишель, даже очень.
– Мар, привет, как дела? Вид у тебя не очень, потрёпанный, мягко говоря…
– Привет, Мишель. Нормальный у меня вид – но всяко хуже, чем твой, – сострил я.
– Спасибо, если это комплимент.
– Да, он.
Я сел на ковёр, закурил сигарету и включил музыку, а конкретно – The Who. Следом все тоже расположились на полу:
– Слушай, Мар, ты придумал хоть пару песен? Пора первый альбом клепать. Время идёт – надо что-то делать, – сказал Рич, отхлебнув пива.
– Кое-что набросал… Пару текстов, пару мелодий, материал есть, – ответил я.
Материала было и правда много: кучи черновиков и демо-версий на демо-версии, только из-за проблем с собранностью всё это превращалось в кипящую кучу мусора. Не зря когда-то мне прописывали риталин, чтобы я мог хоть как-то сосредоточиться. Я его, бывает, и сейчас принимаю, но уже не по рекомендации врача. Можно сказать, что этот препарат и стал мостиком к более сильнодействующим веществам. Не очень радужная картина получается, когда понимаешь, откуда пошло твоё пристрастие к разным пилюлям. Спасибо старому дядьке в белом халате.
– Ты мне песню обещал, не забыл? Я всё помню, – сказала Мишель.
– Не забыл, уже есть.
– Так давай! Я же сказала, что не отвертишься.
– Не-не, не сейчас. Не хочется.
– Давай-давай, вон инструмент в углу стоит, – влез в разговор Рич. Кретин. Алану и Джейку было до лампочки, они говорили о своём.
– Да хватит вам, чёрт бы вас побрал!
– Давай!
– Ладно-ладно. Идите к чёрту, – сказал я обречённо.
Мишель наивно смотрела на меня, не моргая, – видно было, что она ожидает чего-то особенного: от этого становилось не очень уютно, я не знал, смогу ли я оправдать ожидания. Я всегда хотел известности, но не любил публики – она меня смущала – мне было тяжело с собой справиться и собраться. Однако мне хотелось прятаться от папарацци, натягивать бейсболку на глаза, находясь в общественных местах, делать вид «как я от этого всего устал». Хотел читать небылицы из газет про себя за завтраком, делать плохие вещи во славу себе и своей известности, и прикончить себя, не дожив до тридцати пяти, – так бывает, когда имеешь всё, но остаёшься подростком, тем же парнем с улицы. Вот такая несуразица. Как сказал один человек: «Найди то, что любишь, и пусть это убьёт тебя».
Боже, опять я об этом…
– Хорошо, слушайте, демоны.
Я подстроил гитару, покрутив колки. Прокашлялся и начал:
– Там – там – пам – пам.
Я уже не помню ту песню, ей-богу, найти бы черновики, но думаю, всё это тщетно. А жаль. Сейчас она бы мне показалась диким бредом. Как и вся эта ситуация. Как и все ситуации до сих пор.
Все… самое сложное выступление в жизни: один на один – уж слишком интимно и близко. Мишель смотрит на меня, её глаза блестят, излучают радость и лёгкое смущение. Все мне похлопали – секунд пять – вроде понравилось.
– Нормально, мужик, мы должны добавить в альбом эту песню, ты не против? Не то чтобы мне очень понравилось, чисто для количества, – сказал Алан, валяясь на полу в позе сытого моржа.
– Можно, конечно, почему бы и нет. Мог бы и соврать, сказать, что она блестящая.
– Спасибо, Марлон, мне очень понравилось, лучший подарок для меня, серьёзно, – наконец прокомментировала Мишель.
– Я старался, Мишель, – сказал я, не слишком обрадованный вынужденным исполнением.
– Ты молодец.
Я снова включил музыку, и вечер пошёл в привычное русло. Снова закурил сигарету; подумал о разговоре с отцом, стал проигрывать в голове варианты развития событий – что ответить, что он может сказать. Ничего толком в голову не приходило – в смысле, ничего путного – только хуже становилось. Я решил поддаться общей волне – раствориться в сейчас, а это очень тяжело, почти невозможно, это сводит с ума: время замедляется, множество деталей открывается взору. Если честно, в состоянии «сейчас» мне удавалось пробыть не более двадцати минут за раз, может, год или два в своей жизни я и прожил по-настоящему, в остальном жизнь – просто автоматика, рефлексы. Пустые оболочки передвигаются по улицам, и я вместе с ними, такой же манекен. Кем-то отлитый кусок пластика. Но это нормально, стараться быть необычным вообще моветон. Но не об этом.
– Мар, ты чего загнался! – крикнул, пытаясь напугать, Джейк и бросил в меня пробкой – попал в щёку.
– А?.. Что?.. Ничего… просто задумался. Слушайте – может, пиццу закажем? Есть охота – ужас.
– Заказывай, чё. Я за, – сказал Рич.
– Сейчас… а сколько?
– Я думаю, стоит взять две, ведь нас много, – рассудила Мишель.
– Всякую дрянь едите. Это же яд форменный, – сказала Линда очень гордым голосом – как обычно. В шутку или нет – непонятно.
– Твои речи – это яд, а не пицца, – неожиданный заход от Рича.
– Чёрт, Рич, помолчал бы, говнюк.
– Да, не груби тут, – в шутку грозно сказал Джейк.
– Да пошли вы.
Мишель, Алан и Рич вышли на улицу проветриться. Остался я, Джейк и Линда. Наконец стало чуть тише.
– Джейк, ты работу нашёл? Приоделся, смотрю. Глядишь, и долг отдашь мне когда-нибудь? – спросил я.
Он, к слову, так и не вернул мне деньги, которые я ему одолжил полгода назад.
– Да… работу, мать твою за ногу.
– Работник месяца на криминальном поприще, – вставила неодобрительно Линда.
– Что? В каком смысле? Бабулю свою ограбил?
– Твою мамашу. Магазинчик одного араба… только не говори никому.
– Эм-м… ясно. А зачем? Всё так плохо? Не верится, что в этом была такая уж нужда, – поинтересовался я.
– Просто так…
– Что значит просто так? Решил в тюрьму угодить? Странно, что тебя ещё ни разу не сцапали – ты прямо ловкач. Ха!
– Нравится мне. Нравится быть гадёнышем. Ощущать это всё – понимаешь? Делать, что нельзя, переступать запреты назло. Деньги не главное, хотя это неплохое дополнение.
– Вот не осёл ли, а Мар? – спросила Линда, чуть не плача.
– Не знаю даже. В принципе я понял, что он имеет в виду. Даже не знаю… Как отнестись к этому? Что-то тут есть. Но всё равно советую бросить этого Чарльза Мэнсона.
– Ну ты и… – не успел договорить Джейк.
Все вернулись, разговор был окончен… Я взял банку «Гиннеса», откупорил её и решил пойти постоять на балконе. Не было такого уж настроения участвовать в разговорах; вообще, надоели вечные посиделки у меня дома. Я закурил сигарету и просто смотрел вдаль. Бывает такое, что как будто отключаешься. Почему так происходит? Интересно… сатори на несколько секунд. Приятно стать ничем хотя бы ненадолго: не мыслить, не хотеть. Однако реальность коварно подкрадывается сзади и тут же пытается изнасиловать с особой жестокостью. Эх, стресс явно ударяет мне по мозгам. Мой любимый, выдуманный стресс. Я хотя бы это признаю, правда?
Снова из пучины мыслей меня выловил голос:
– Марлон, ты чего тут делаешь? – спросила Мишель тихо, с небольшой хрипотцой, – мне понравилось.
– Просто стою, курю. Сбегаю на сторону – как обычно… – сказал я, пытаясь оправдать нездоровую тягу к уединённости в неподходящее для этого время.
– Зря мы пришли без приглашения?
– Нет-нет, я не против. Просто нужна пятиминутная передышка. Улыбаться и делать весёлый вид – сложная работа, знаешь ли.
– Да, знаю… Что делал, пока мы не заявились? – спросила Мишель ещё тише и загадочней.
Она приблизилась к моей спине слева, пытаясь безуспешно заглянуть мне в глаза. Я немного напрягся – не знал, что делать. Обычно я спокоен, обычно мне до лампочки – но не с ней.
– Песню сочинял, которую обещал, прямо перед вашим приходом. Вовремя. Что тут скажешь, – ответил я, безнадёжно делая вид, что ничего странного не происходит.
Я почувствовал, как она прислонилась щекой к моему плечу. Меня смутила ещё больше эта неожиданность. Что я за тряпка… Я крутой! Я рокер!.. Нет!
– Я тебе нравлюсь? А, Мар?
– Ну… да… думаю, – и зачем я это сказал? – это очевидно.
– Хорошо…
– Эмм… это всё? Хорошо? – сказал я, нахмурив брови и усмехнувшись.
– А что я должна тебе сказать, дорогуша?
– Должна – ничего. Просто обычно, когда спрашивают о симпатии, предполагается взаимность, – отчеканил я, как с листа: уж больно было интересно вступить в эту игру.
– Я – нет, – ответила эта змея.
– Мы оба знаем, что ты не случайно встретила Рича, Алана и прочих. Скорее всего, вы с Линдой сговорились. Такая идиотская тинейджерская игра, – начал я было напирать. Не самое умное, что можно было сказать.
Гав-гав…
– Опять всю романтику портишь, Мар, у тебя в этом талант.
– Ладно, извини, – промолвил я, опомнившись.
Мишель обошла меня и встала напротив. Пристально посмотрела в глаза.
– Что ты будешь делать? – спросила она, хлопая ресницами. В её взгляде отражалась театральная наивность, невозможно было разгадать, насколько Мишель настоящая.
– Не понял, то есть?
– Ну что?
Гав-гав…
– Ты ненормальная, мне нравится…
– Опять мимо, Мар…
Она медленно приблизилась вплотную; прислонилась ко мне, извиваясь словно змея. Это был демон, он похищал мою душу с помощью изощрённой магии.
Гав-гав…
Сущая чёрная мамба – в хорошем смысле. Поцелуй был горячий и мокрый, её язык начал сновать туда-сюда, как выброшенная на берег рыба. Целоваться она совсем не умела, но мне понравилось – её поцелуй как-никак. Хоть… Хоть… Э…
Прошу прощения, отвлекусь на секунду…
– Луис! Заткни своего тупорылого пса! Или я его навсегда заткну, осел ты чёртов! Три часа ночи, мать твою!
– Пошёл ты, чучело патлатое! Да всем насрать на тебя! Ублюдок! Я убью тебя!
Так, на чём я остановился? Надо окно закрыть.
Где мои сигареты…
…Хоть мне и казалось, что она меня сейчас съест.
– Ладно, Мар, я пошла ко всем.
– Давай…
И что всё это значит? Она ненормальная, странная – мне это нравится. Весь остальной вечер мы делали вид, что ничего не произошло: сидели, пили пиво, разговаривали, строили планы. Вечер прошёл отлично; после того, как все ушли, я лёг спать, думал о Мишель, и о том, что между нами произошло. Ну как спать – скорее это было жалким подобием сна.