X
После этой победы Чарнецкий позволил наконец своим войскам отдохнуть и откормить лошадей, а потом намеревался форсированным маршем снова вернуться под Сандомир, чтобы совсем придушить шведского короля.
Между тем однажды вечером в лагерь прибыл пан Харламп с извещениями от Сапеги. Чарнецкий в это время уехал в Черск на смотр равского ополчения, которое там собиралось; поэтому Харламп отправился прямо на квартиру Володыевского, чтобы у него отдохнуть от долгой дороги.
Друзья радостно приветствовали его, но заметили, что офицер необычайно мрачен. А он сказал:
– О вашей победе мы слышали. Здесь счастье нам улыбнулось, а под Сандомиром отвернулось от нас! Нет уже Карла в ловушке, ушел, к великому стыду литовского войска!
– Да разве это возможно?! – крикнул пан Володыевский, хватаясь за голову.
Оба Скшетуские и Заглоба остановились как вкопанные.
– Как же это было? Говорите скорее, ваць-пане, не то из кожи вылезу!
– Я никак отдышаться не могу! – сказал Харламп. – Ехал я день и ночь, устал. Вот приедет пан Чарнецкий, я все расскажу по порядку; дайте мне немного отдохнуть.
– Значит, Карл ускользнул из ловушки? Я предвидел, что так и будет. Как? Разве вы не помните, что я это предсказывал? Ковальский свидетель!
– Дядя предсказывал! – сказал Рох.
– Куда же ушел Карл? – спросил Харлампа Володыевский.
– Пехота отправилась на баржах, а он с конницей ушел к Варшаве.
– Битва была?
– И была и не была! Короче говоря, оставьте меня в покое, я не могу говорить!
– Скажите лишь одно! Сапега совсем разбит?
– Какое разбит! Он преследует короля, но Сапеге никого не догнать!
– Он так же для погони пригоден, как немец для благочестивой жизни! – сказал Заглоба.
– Слава богу, что войска целы! – заметил Володыевский.
– Опростоволосились литвины! – воскликнул Заглоба. – Ничего не поделаешь! Придется опять зашивать дыру в Речи Посполитой!
– Вы на литовское войско не клевещите! – возразил Харламп. – Карл великий воин; и с ним трудно не проиграть. А вы-то не опростоволосились разве под Устьем, под Вельбожем, под Сулеевом и еще в десяти местах? Сам Чарнецкий проиграл битву под Голембом! Как же мог не проиграть и Сапега, тем более что вы его оставили одного, как сироту!
– Да разве мы к Варку плясать ходили? – с негодованием спросил Заглоба.
– Знаю, что не плясать, а в битву, и Бог дал вам победу. Но кто знает, не лучше ли было бы не ходить. У нас говорят, что польское и литовское войско, каждое в отдельности, может быть разбито, но, когда они вместе, их не одолеют никакие силы адовы!
– Это возможно! – сказал Володыевский. – Но нам нет дела до того, что порешили вожди. Не могло здесь обойтись без вашей вины.
– Должно быть, Сапега накуролесил, я уж его знаю! – сказал Заглоба.
– Этого я не отрицаю! – пробормотал Харламп.
Они умолки и лишь временами угрюмо поглядывали друг на друга, так как им казалось, что счастье опять начинает изменять Речи Посполитой. А ведь еще так недавно они были полны веры и надежды.
Вдруг Володыевский сказал:
– Пан каштелян вернулся! – и вышел из комнаты.
Каштелян действительно вернулся; Володыевский побежал к нему навстречу и закричал издали:
– Мосци-каштелян, шведский король разбил литовское войско и бежал из ловушки! Приехал офицер с письмами от воеводы виленского.
– Давай его сюда! – сказал Чарнецкий. – Где он?
– У меня. Я сейчас его приведу!
Но пана Чарнецкого так взволновало это известие, что он не захотел ждать, сейчас же спрыгнул с седла и вошел в квартиру Володыевского. Увидев его, все вскочили со своих мест, а он едва кивнул им и сказал:
– Пожалуйте письма!
Харламп подал ему запечатанное письмо. Каштелян отошел к окну, так как в комнате было темно, и начал его читать, озабоченно наморщив брови. Время от времени лицо его вспыхивало гневом.
– Каштелян волнуется! – шептал Скшетускому Заглоба. – Посмотри, как у него покраснело лицо; сейчас и шепелявить начнет, что с ним случается всегда, когда он в бешенстве.
В эту минуту Чарнецкий окончил чтение, с минуту крутил свою бороду и думал, наконец проговорил звенящим, неясным голосом:
– Пожалуйте сюда, пан офицер!
– К вашим услугам!
– Говорите правду, – с ударением сказал каштелян, – потому что этот рапорт написан так искусно, что я никак не могу понять, в чем дело… Только… говорите правду: войска рассеяны?
– Ничуть не рассеяны, мосци-каштелян!
– А сколько дней вам нужно, чтобы снова собраться?
Тут Заглоба шепнул Скшетускому:
– Он хочет его на удочку поймать.
Но Харламп без колебания сказал:
– Раз войско не рассеяно, то ему нечего собираться. Правда, что из ополченцев мы недосчитались человек пятисот; когда я уезжал, их не было и между убитыми, но это дело обычное, от этого армия не пострадала, и гетман двинулся в погоню за королем в полном порядке.
– Вы говорите, что не потеряли ни одной пушки?
– Мы потеряли четыре орудия, которые шведы, не имея возможности взять с собой, заклепали…
– Я вижу, что вы говорите правду; расскажите же, как это все произошло.
– Начинаю! – сказал Харламп. – Когда мы остались одни, неприятель скоро заметил, что завислянских войск нет и что на их месте осталось несколько «партий» и нерегулярных отрядов. Пан Сапега думал, что шведы ударят на них, и послал им кое-какое подкрепление, но незначительное, чтобы не ослабить себя. Между тем в лагере шведов засуетились и зашумели, как в улье. Под вечер они начали стягиваться к Сану. Мы были в квартире воеводы. Приезжает туда пан Кмициц, который зовется теперь Бабиничем, и докладывает об этом Сапеге. А пан Сапега как раз давал пир, на который съехалось много шляхтянок из Красника и Янова. Пан воевода большой охотник до женщин!
– Да и до пиров тоже! – прервал Чарнецкий.
– Нет меня с ним, некому его сдерживать! – вставил Заглоба.
– Может быть, будете с ним раньше, чем думаете, – ответил Чарнецкий, – тогда вы оба станете друг друга сдерживать! Рассказывайте дальше! – обратился он к Харлампу.
– Бабинич докладывает, а воевода отвечает: «Они только делают вид, что хотят наступать. Не посмеют! Скорее, говорит, захотят переправиться через Вислу, но я смотрю за ними в оба и тогда сам начну наступать. А пока, говорит, не будем портить настроения». Вот мы и начали есть да пить. Музыка заиграла, сам воевода в пляс пошел.
– Дам я ему плясы! – перебил Заглоба.
– Тише вы! – сказал Чарнецкий.
– Вдруг с берега снова прибежали сказать, что там страшный шум. Но Сапега – пажа в ухо: «Не лезь!» Плясали мы до рассвета, а спали до полудня. В полдень смотрим, а тут уж высокие валы, а на них – тяжелые орудия. Начали шведы стрелять. В полдень выехал и сам воевода, а шведы, под прикрытием орудий, стали строить мост. К великому нашему удивлению, работали они до самого вечера; мы думали, что построить-то мост, они построят, а пройти по нему не смогут. На следующий день опять строили. Воевода начал выстраивать войска и сам думал, что быть битве.
– Между тем мост был – для отвода глаз, а они перешли по другому, ниже, и напали на вас сбоку? – спросил Чарнецкий.
Харламп вытаращил глаза, открыл рот, с минуту молчал от изумления, наконец сказал:
– Вы имели уже донесения, ваша вельможность?
– Нечего и говорить! Уж что касается войны, наш старик все на лету отгадает, точно сам все видел своими глазами! – прошептал Заглоба.
– Продолжайте! – сказал Чарнецкий.
– Настал вечер. Войска стояли наготове, но с наступлением сумерок опять начался пир. Между тем рано утром шведы перешли через второй мост, который был построен ниже, и напали. На фланге стоял полк пана Кошица, хорошего солдата, и он ударил на них. На помощь ему пошли ополченцы, что были поближе, но шведы как стали палить в них из орудий, они – бегом! Кошиц был убит, солдат его страшно потрепали! А ополченцы, налетев на лагерь, подняли замешательство. Остальные полки тоже были в битве, но мы ничего не могли поделать, наоборот, потеряли пушки. Будь у короля больше артиллерии и пехоты, он бы нас разбил наголову, но, к счастью, большая часть неприятельской пехоты и артиллерии отплыла ночью на баржах, о чем у нас тоже никто не знал.
– Сапега накуролесил! Так я и знал! – воскликнул Заглоба.
– Мы перехватили королевское письмо, – сказал Харламп, – которое уронили шведы. Из нее солдаты узнали, что король собирается идти в Пруссию, чтобы вернуться назад с курфюрстом, так как, пишет он, с одними шведскими силами он ничего не может сделать.
– Знаю, – сказал Чарнецкий, – Сапега прислал мне это письмо.
Затем он пробормотал как будто про себя:
– И нам нужно идти за ним в Пруссию.
– Я давно это говорю! – сказал Заглоба.
Чарнецкий посмотрел на него задумчиво и сказал громко:
– Несчастье! Подоспей я к Сандомиру, мы бы вдвоем с гетманом не выпустили ни одного шведа! Ну, что делать! Свершилось, прошлого не вернешь!.. Война продлится, а все же всем им не миновать смерти!
– Иначе и быть не может! – крикнули рыцари хором.
И бодрость опять вступила в них, хотя несколько минут тому назад они уже стали сомневаться.
Между тем Заглоба шепнул что-то на ухо арендатору из Вонсоши, тот исчез за дверью и сейчас же вернулся с кувшином. Видя это, Володыевский отвесил каштеляну низкий поклон:
– Великую бы честь оказали вы нам, простым солдатам, – начал он.
– Я охотно с вами выпью, – сказал Чарнецкий. – И знаете почему? Потому что нам придется проститься.
– Почему? – с удивлением спросил Володыевский.
– Пан Сапега пишет, что ляуданский полк принадлежит к литовскому войску и что он прислал его, только чтобы сопровождать короля, а теперь он нуждается в нем. особенно в офицерах, которых у него мало. Володыевский, ты знаешь, как я тебя люблю и как тяжело мне с тобой расстаться, но здесь есть для тебя приказ. Правда, Сапега, как человек учтивый, прислал его в мои руки и в мое распоряжение, и я мог бы его тебе не показать… Вот уж действительно это мне так же приятно, как если бы гетман сломал мою лучшую саблю!.. Но именно потому, что он прислал его в мое распоряжение, я тебе его даю – на!.. А ты делай то, что должен. За твое здоровье, солдатик!
Пан Володыевский снова поклонился Чарнецкому, но был так огорчен, что не мог сказать ни слова, а когда каштелян обнял его, слезы ручьем полились из его глаз.
– Лучше бы мне умереть! – воскликнул он скорбно. – Я так привык к вам, дорогой вождь, а как будет там – неизвестно.
– Пан Михал, не обращай внимания на приказ, – с волнением сказал Заглоба. – Я сам напишу Сапеге, да к тому же и проучу его хорошенько.
Но пан Михал прежде всего был солдат и поэтому с негодованием обрушился на Заглобу:
– Вечно в вас старый волонтер сидит… Молчали бы лучше, если дела не понимаете! Служба!!
– Вот оно что! – сказал Чарнецкий.
