Глава первая: розовые носки

– Это называется «тревогой девятого месяца», – говорит Чарли, стряхивая пепел с сигареты. – Когда ребёнку исполняется девять месяцев, он переживает период сильного стресса. Каждый раз, когда мама уходит (просто выходит, чтобы сходить в туалет или принести чистую пелёнку), ребёнок искренне верит в то, что она больше никогда не вернётся. Этот период длится до восемнадцати месяцев. Вы представляете? – Чарли приподнимает тонкую тёмную бровь. – Каждый младенец, в среднем, переживает порядка девяти месяцев постоянного страха.

Чарли подносит сигарету к губам и затягивается. У неё короткие тёмно-синие волосы, немного недостающие до плеч, и огромные карие глаза с опущенными вниз чёрными стрелками. Её ресницы русые, как и отросшие корни волос, а губы накрашены коричневой помадой. Она носит широкие (может, даже мужские) рубашки, через которые видны очертания её сосков, и постоянно курит. Я плачу ей сорок долларов в час за то, что она рассказывает мне о стадиях принятия, о теории личности и теории бессознательного, о теории психоанализа и страхах младенцев.

– В этом возрасте человек впервые осознаёт, что не властен над многими вещами – говорит Чарли. – Он понимает, что может потерять всё, что любит в один момент. «Тревога девятого месяца» объясняется тем, что младенец осознаёт, что уже не является частью матери. Что он может быть брошен в любой момент.

Лак на коротких ногтях Чарли облупился, это чёрный лак. На её запястьях широкие браслеты, скрывающие поперечные шрамы. Именно поэтому я выбрал её – она особенная. Она похожа на панка. Она похожа на бармена, на проститутку, наркоманку или на таксиста. На кого угодно, но не на психолога.

– Практически все страхи, преследующие нас во взрослой жизни, являются продолжением этого, самого первого детского переживания, – продолжает Чарли. – Страх одиночества, страх, что любимый человек уйдёт, страх, что никто не придёт на твои похороны – всё это вызвано нашей детской тревогой, что мама не вернётся. В возрасте девяти месяцев ребёнок начинает орать, стоит матери только отойти от него на несколько шагов, исчезнуть из поля зрения. И вот что действительно забавно, – Чарли наклоняется ко мне через стол и лукаво улыбается. Пепел с её сигареты падает на разбросанные по столу картинки (тест Роршаха). – Что действительно забавно, так это то, что именно из-за постоянного детского крика и плача многие матери, выйдя из комнаты, не хотят возвращаться к своим детям.

Чарли откидывается на спинку кресла и говорит:

– Все наши проблемы тянутся из детства. Мы можем не помнить многих вещей, но они существуют во внутренней памяти. Они влияют на наше сознание, на нашу жизнь.

Впервые мы познакомились с Чарли в этом самом кабинете. Мой доктор, мистер Хеклин, посоветовал мне сходить к психологу.

– Вот, – сказал он, протягивая мне картонную карточку с напечатанным номером телефона и адресом. – Это моя племянница. Она поможет.

В тот день мне только поставили диагноз, и я был слишком расстроен для того, чтобы делать предварительные звонки. Я просто приехал по адресу, поднялся на нужный этаж и распахнул дверь триста восемнадцатого офиса. Без стука.

Чарли стояла на кожаном мягком кресле для клиентов и привязывала висельную петлю к перекладине под потолком.

– Вы ко мне? – спросила она.

Я просто кивнул. Я был слишком шокирован происходящим, чтобы что-то сказать.

– Вас прислал дядя?

Я снова кивнул.

– Ох, – она с сожалением посмотрела на свои руки, держащие удавку, и слезла со стула. Только тогда я заметил, что на ней нет обуви. Всё это время она стояла на кресле в бледно-голубой рубашке, в узких брюках со стрелками и в ярко-розовых носках. – Проходите, – сказала Чарли, доставая из-под стола чёрные кожаные ботинки.

С тех пор я хожу к ней дважды в неделю. Снова и снова тащусь после работы в этот маленький, пропахший насквозь сигаретами и мятной жвачкой офис, весь усыпанный обёртками от конфет и шоколада.

– Вы держитесь за людей, мистер Мирс, – говорит Чарли. – Вы боитесь, что все Вас бросят, и Вы останетесь наедине с собой. Вы боитесь, что Вам придётся выбирать свой путь самостоятельно, не опираясь на мнение окружающих.

Она смотрит на меня так, словно ждёт, что я как-то отреагирую. Но я молчу. Я не издаю ни звука и не шевелюсь. Я здесь для того, чтобы слушать о страданиях младенцев.

Чарли тяжело вздыхает и бросает недокуренную сигарету в свою чашку с кофе.

– Давай потрахаемся, – говорит она неотрывно глядя куда-то вглубь меня. Туда, где хранятся во внутренней памяти мои детские воспоминания. – Это помогает, правда.

Мы едем к ней домой. Чарли живёт в однокомнатной квартирке, которая досталась ей после смерти бабушки. В этой квартире последний раз делали ремонт больше десяти лет назад. Когда-то белые обои пожелтели и обвисли, линолеум истёрся, а холодильник гудит так, что, кажется, будто он вот-вот взорвётся. Плафоны и люстры покрыты толстым слоем пыли, по полу валяются крошки хлеба, фантики и шкурки от мандаринов.

Вместо кровати у Чарли раскладной диван. Красный, застеленный белым, идеально чистым и ещё пахнущим кондиционером, постельным бельём. Стоит нам только переступить порог комнаты, как Чарли рывком снимет с себя рубашку. Мы помогаем друг другу освободиться от лишней одежды и, оставшись совсем голыми, набрасываемся друг на друга, как голодные звери набрасываются на еду.

– Подожди, – говорит Чарли, высвобождаясь из моих объятий. Она отползает немного в сторону и достаёт из прикроватного (вернее, придиванного) шкафчика помаду. Чарли улыбается, усаживаясь на меня сверху. – Давай попробуем кое-что, – говорит она и красит мне губы чёрной помадой. Я не против. Я здесь для того, чтобы отвлечься. Я здесь потому, что «это помогает».

Закончив с моими губами, Чарли выбрасывает помаду и целует меня. Когда она отстраняется, весь её рот, её подбородок и нос покрыты чёрно-коричневыми пятнами. Я целую Чарли в шею, двигаюсь дальше, вдоль спины. После моих поцелуев на её бледной коже остаются чёрные мазки.

– Вот так, Джош, – говорит она. – Просто расслабься.

Мой отец любил повторять, что татуировки и пирсинг – признак предрасположенности человека к суициду. У Чарли нет татуировок. И нет пирсинга. Зато на её руках, выше локтя и на запястьях, шрамы от порезов бритвой. На её теле шрамы от вырезанных бритвой звёздочек, крестов и треугольников.

– Вот так, Джош.

Чарли подо мной, Чарли на мне, она повсюду.

Её тело пахнет дешёвыми духами, её тело – продолжение моего тела.

Секс превращает незнакомцев в сиамских близнецов.

На моём языке пряный вкус крови – я прокусил Чарли губу.

Откуда-то издалека до меня доносится её голос. Голос женщины, подо мной. Я не понимаю – говорит она или просто стонет.

Меня здесь нет, я младенец, забытый в колыбели. Я ребёнок, воспитанный улицами. Реальности нет – есть только ощущения:

Чарли подо мной, Чарли на мне, Чарли повсюду.

Мы сиамские близнецы.

Глава вторая: лобовое стекло

В детстве я был довольно застенчивым и тихим, я был аутсайдером. Меня часто били и даже пару раз доводили до слёз. Меня обливали соком, подстерегали в туалете, отбирали карманные деньги. Один парень, его имя Билл Гейман, желая произвести впечатление на девушку, макнул меня головой в унитаз и нажал на слив. Он повторял это снова и снова. Я не мог дышать, это явно зашло слишком далеко, а он всё нажимал и нажимал на слив. Тогда я впервые задумался о смерти.

«Живи на полную, умри молодым!». Тот, кто придумал эту фразу, явно не рассматривал такого варианта, – едва ли кто-то мечтает быть утопленным в общественном туалете.

Билл всё время что-то говорил, но я не понимал его слов. Больше всего на свете мне хотелось вздохнуть, я готов был пойти на что угодно ради этого. Я трепыхался изо всех сил, пытаясь вырваться, но хватка Геймана была стальной. И я потерял сознание. С тех пор я боюсь воды.

Это не то, о чём я люблю вспоминать. Такие вещи стараются забыть, оставить в прошлом. После того, как Билл чуть не утопил меня в унитазе, я начал усиленно заниматься спортом. Трижды в неделю я занимался боксом, и хотя преуспеть мне в этом не удалось, кое-какую физическую форму я приобрёл и в школе от меня отстали. Наверное, я мог-бы даже найти себе друзей, но, поймите правильно, доверять этим людям я больше не мог. Я закончил школу много лет назад, но так и не появился ни на одной встрече выпускников. Я всегда бежал от этого. От того, каким они видели меня.

Пару дней назад Билл написал мне. Он написал, что разводится с женой и что ему нужен хороший адвокат. Он хотел, чтобы я «по-дружески» помог ему отсудить у «этой стервы» дом. Наверное, мне стоило согласиться и намеренно провалить это дело в пух и прах. Сделать так, чтобы абсолютно всё совместно нажитое имущество досталось его жене Саре. Но вместо этого я написал ему, что я подумаю. Возможно, это даже хуже – подарить человеку пустую надежду.

Да, я веду себя как последняя сволочь, но все наши проблемы тянутся из детства, не так ли?

Я просыпаюсь в кровати Чарли. Белоснежная простынь (как и одеяло с подушками) покрыта чёрными и коричневыми пятнами помады. Всё моё тело в точно таких же тёмных отметинах. Я лежу в кровати совсем один, а за окном солнце светит так ярко, что мне приходится щуриться, чтобы не ослепнуть.

Не важно где я просыпаюсь, каждое утро я встаю по будильнику, принимаю душ, бреюсь. Надеваю один из семи моих почти одинаковых синих костюмов и отправляюсь на работу. Я рвусь изо всех сил, делаю даже больше, чем могу, ради того, чтобы выиграть дела для ублюдков вроде Билла Геймана. Часть работы я беру на дом, поэтому выспаться мне никогда не удаётся. Отпуск и выходные для меня существуют только в какой-нибудь далёкой-далёкой вселенной, погребённой под слоем пыли на краю моего сознания. Вместе с Сантой и Суперменом.

«Чтобы быть эффективным – нужно делать больше, чем от тебя требуется, при этом, не выходя за границы дозволенного» – так говорил мой отец. Наверное, я поверил ему тогда, давно, в детстве, когда он давал мне наставления. Тогда он был для меня примером. Я хотел не просто быть достойным его, я хотел быть его продолжением. Поэтому я стал, как и он, адвокатом. Когда ты ребёнок или подросток – ты пытаешься равняться на кого-то авторитетного. На того, кто уже достиг своего Олимпа. Но взрослея, ты понимаешь, что авторитетов не существует. Ты понимаешь, что потратил кучу времени, пытаясь стать тем, кем на самом деле быть не хочешь.

Все наши проблемы – тянутся из детства.

Я захожу на кухню. На столе лежит записка от Чарли: «Завтрак в микроволновке, рубашка на балконе. Жду тебя в офисе».

Моя рубашка. Её правый манжет всё ещё влажный. Видимо, вчера я испачкал его в помаде, и Чарли пришлось постирать. Мои брюки, которые я бросил вечером на пол рядом с диваном, теперь они висят на спинке стула вместе с пиджаком и галстуком. Не так уж плохо просыпаться в кровати женщины.

Я выхожу на улицу. Влажный манжет рубашки тут же становится холодным от ветра. Спину немного саднит. Одна из величайших загадок человечества – зачем женщины расцарапывают спины любовникам. Это почти так же важно как чёрные дыры.

На лобовом стекле моей машины розовой краской из баллончика написано: «ПОЛИЖИ МОЮ КИСКУ». Парковать автомобиль в криминальном районе – не лучшая из идей.

Читать фрагменты других книг