© Лузанова Л., 2017
© Кидара Диаманта, иллюстрации, 2017
© Крапива Е., иллюстрации, 2017
© Оформление. ИПО «У Никитских ворот», 2017
* * *
Двоемирие лирического «я»
Книга Лилии Лузановой – книга поэта начинающего и не начинающего одновременно. Лузанова пишет давно, но ее работа оставалась под спудом; вероятно, это правильно: от девичьей рефлексии, пускай и нетривиальной, автор пришел к самостоятельному языку. Кажется, что Лузанова говорит о другом и в значительно большей степени выходит за пределы этакого любимого публикой наивного психологизма, затрагивает вопросы архетипические и, не побоимся этого опасного слова, метафизические.
Этот первый авторский сборник содержит специфический сюжет (пусть и трудноуловимый), в рамках которого лирический субъект трансформируется и видоизменяется. Именно композиционная целостность книги позволяет говорить о том, что ее публикация не является фальстартом.
Лирический субъект Лузановой находится в ситуации двоемирия, в пространстве тотальной переходности. Антропологическая составляющая готова взломаться, предстать лишь куколкой, содержащей подлинную субъективность, принадлежащую инобытию.
Эротизм здесь предстает опять-таки скорее метафорой потенциального диалога, который, в сущности, равно необходим и невозможен: «Ты прости, но я теперь слишком мало знаю, чтобы узнать тебя, встретив на улице, / В моем храме светло – в путь поверив, слепой уже не заблудится. / Не ищи меня здесь – мы не случайные, с тобой рук так и не расцепляли / С тех самых пор, как, помнишь, у случайного моря тогда танцевали…»
В этом как раз принципиальное отличие лирики Лузановой от того, что мы крайне условно обозначаем как наивный психологизм. Понимание Другого на нескольких уровнях сразу создает специфическую глубину этих стихов, которые на первый невнимательный взгляд могут показаться «просто любовной» или «просто пейзажной» лирикой.
Другой может пониматься здесь двояко: и как важнейший философский термин последних десятилетий, и как особая форма субъектности, вообще характерная для современного человека, никак не могущего оказаться в единообразной, одномерно определяемой роли. И в этом смысле данная лирика не «просто пейзажная» – потому что невозможным собеседником может предстать не только некое существо – то ли человеческое, то ли трансцендентное, но и само пространство. Лузанова очень глубоко умеет понимать сущность того или иного топоса, самые различные места одушевлены в этих стихах. Не «просто любовная» – потому что границы Я и Не-Я плавучи и не вполне определены.
Первая книга поэта, как мы знаем, отнюдь не всегда указывает на его дальнейший путь. В случае Лузановой, думается, дело обстоит иначе: перед нами вполне осознанный дебют.
Богу
Родителям
Любящим
Любимым
Только закрыв глаза, я никогда не обманывалась…
Летовала в степях…
где кровь цвета маков и пыль цвета кожи,
где полдень будит зрачок, прожигая веко,
кочевой ветер вытачивает монгольские скулы,
и ты так дерзко пахнешь живьем…
в обжигающем до самого нутра воздухе
мы превратились в черный сгусток
запекшихся друг в друга людей,
облетающих сухими кусочками, гонимыми по степи
единственной неистребимой жаждой…
Неспособные ко сну «Я знала – нас колонизируют по телам…»
Я знала – нас колонизируют по телам,с памяти, как с тех липок,всю кожу обдерут,искупают в угаре белых ями лампадку оранжевым подожгут.потом помотают, покрутят везде,все углы окрашенные обобьешьи, ускорившись, как всегда в конце,окончательно ничего не поймешь.только вид нужно делать,что знаешь, куда идешь.и улыбаться вечно, как скала.и жить – будто бы не умрешь.и любить без оглядки —будто уже умерла.
Я знала – нас колонизируют по телам,с памяти, как с тех липок,всю кожу обдерут,искупают в угаре белых ями лампадку оранжевым подожгут.
потом помотают, покрутят везде,все углы окрашенные обобьешьи, ускорившись, как всегда в конце,окончательно ничего не поймешь.
только вид нужно делать,что знаешь, куда идешь.и улыбаться вечно, как скала.и жить – будто бы не умрешь.и любить без оглядки —будто уже умерла.
КуклыРаньше я знала слова,теперь это только буквы,раньше жила я одна,теперь со мной живут куклы.Для тебя кукла однас улыбкой в сладкой помаде,внутри ватой набита она,а снаружи блестящее платье.Другая всегда на коне,с холодным металлом в глазах,задушившая синицу в себе,чтобы стать журавлем в небесах.Эта кукла всегда где свет,где должно зубами сверкать,говорить «да», иметь в виду «нет»,смеяться, на всех плевать.А та, что любить рождена,живет на просторах тетрадки,когда полюбила она — не любить…и играть в эти прятки?!
Раньше я знала слова,теперь это только буквы,раньше жила я одна,теперь со мной живут куклы.
Для тебя кукла однас улыбкой в сладкой помаде,внутри ватой набита она,а снаружи блестящее платье.
Другая всегда на коне,с холодным металлом в глазах,задушившая синицу в себе,чтобы стать журавлем в небесах.
Эта кукла всегда где свет,где должно зубами сверкать,говорить «да», иметь в виду «нет»,смеяться, на всех плевать.
А та, что любить рождена,живет на просторах тетрадки,когда полюбила она — не любить…и играть в эти прятки?!
«Умирают мертвые стихи…»Умирают мертвые стихии сивый прах напоминанийуже горит. птицей из фольгиострый полыхает пламень.и полетят по комнатам глаза —зеленые на фоне вишни,на фоне улиц голосаи жизнь на фоне чьей-то жизни.я отрекусь от родин и от книг,двойных пустот, утраченного друга,предам дыхание. чтобы случайный крикне заглушил моего Бога.
Умирают мертвые стихии сивый прах напоминанийуже горит. птицей из фольгиострый полыхает пламень.
и полетят по комнатам глаза —зеленые на фоне вишни,на фоне улиц голосаи жизнь на фоне чьей-то жизни.
я отрекусь от родин и от книг,двойных пустот, утраченного друга,предам дыхание. чтобы случайный крикне заглушил моего Бога.
«Когда рифмуешь движения с чувствами, рождается танец…»…не верь богам, которые не танцуют…
Когда рифмуешь движения с чувствами, рождается танецхорошо, что время стирает глянецдуши, блеском не ослепленные, узнают друг друга, встречаются —став безымянными, наконец обретаютсяи оболочки становятся легковесней, прозрачнееи походкой ступаешь расслабленной и кошачьеюсладко солнцу жмуришься, растеряв надежды и ожиданиярасставшись со смыслом окончательного всегопониманияудержания, забывания и любого иного обмана сознания —себяманией, чужофрéнией и бессмысленной бухгалтериейразума, в эволюции выигрышем одержимоголишь вечной музыкой исцелимого…когда рифмуешь движение с чувствами, рождается танец —у двух поэтов в хрущевке на старом скрипучем диване.
…не верь богам, которые не танцуют…
Когда рифмуешь движения с чувствами, рождается танецхорошо, что время стирает глянецдуши, блеском не ослепленные, узнают друг друга, встречаются —став безымянными, наконец обретаютсяи оболочки становятся легковесней, прозрачнееи походкой ступаешь расслабленной и кошачьеюсладко солнцу жмуришься, растеряв надежды и ожиданиярасставшись со смыслом окончательного всегопониманияудержания, забывания и любого иного обмана сознания —себяманией, чужофрéнией и бессмысленной бухгалтериейразума, в эволюции выигрышем одержимоголишь вечной музыкой исцелимого…
когда рифмуешь движение с чувствами, рождается танец —у двух поэтов в хрущевке на старом скрипучем диване.
ПредрассветВ городе, где смеются чайки,и серая змея вьется в огромных пальмовых лапах,свет ложится пудрой фиалкового цветана лица и белые стены домов.Я взмываю вверх над сонными крышами,лечу к большому черному окнус распахнутыми седыми ставнямии, отразившись, легко перетекаюпо другую сторону волнистого стекла,чтобы в полумраке еще дышащей ночью комнатыслиться со спящим тобой…Ты откроешь глаза с первым лучом солнцаи последним взмахом крыльев,и лишь выпавшее из твоего снаневесомое перо, мерцающее фиалковой пудрой,покружившись в пустоте утреннего света,мягко опустится вниз, коснувшись ее руки.В городе, где смеются чайки…
В городе, где смеются чайки,и серая змея вьется в огромных пальмовых лапах,свет ложится пудрой фиалкового цветана лица и белые стены домов.Я взмываю вверх над сонными крышами,лечу к большому черному окнус распахнутыми седыми ставнямии, отразившись, легко перетекаюпо другую сторону волнистого стекла,чтобы в полумраке еще дышащей ночью комнатыслиться со спящим тобой…Ты откроешь глаза с первым лучом солнцаи последним взмахом крыльев,и лишь выпавшее из твоего снаневесомое перо, мерцающее фиалковой пудрой,покружившись в пустоте утреннего света,мягко опустится вниз, коснувшись ее руки.В городе, где смеются чайки…
«Столько писем —…»Столько писем —и ни одного нужногостолько женихов —и ни одного суженогостолько фраз —и ни одной вовремястолько шагов —и ни одного в комнату…
Столько писем —и ни одного нужного
столько женихов —и ни одного суженого
столько фраз —и ни одной вовремя
столько шагов —и ни одного в комнату…
«Одиночество не лечится…»Одиночество не лечится.им заражаешься, и оно сразу становится генетикой.а ученые не могут найти ген, отвечающий за алкоголизм…одиночество передается через шторы, тусклую лампочку,пепельницу с окурками на столе.потому я не путаюсь с тобой.боюсь подцепить что-то еще…например любовь. или хуже того – тебя.одиночество по крайней мере стерильно.а ученые не могут найти ген, отвечающий за алкоголизм…
Одиночество не лечится.им заражаешься, и оно сразу становится генетикой.а ученые не могут найти ген, отвечающий за алкоголизм…одиночество передается через шторы, тусклую лампочку,пепельницу с окурками на столе.потому я не путаюсь с тобой.боюсь подцепить что-то еще…например любовь. или хуже того – тебя.одиночество по крайней мере стерильно.а ученые не могут найти ген, отвечающий за алкоголизм…
Неспособные ко снуЭтот город привычно пахнет тобой,особенно в летние дни,когда спадает томительный знойи зажигаются мягко огни,как маяки тем, кто не способен спать,кого будоражит цвет —ночной, – и уже невозможно ждать,воздух ласков, совсем раздет —касается нежно счастья памяти, плеч,и лихорадочный лета ознобвновь пульсирует предчувствием встреч,легкий пот покрывает лобв пылу мгновений смертных и оттого живых,летучих, как аромат…город любит сгоревших в огнях своих,оплакав, сменив наряд,ищет снова. не способный ко сну,дышит последней жарой…прильнув к моему ночному окну, —одинокий, великий, живой!нас смыли друг с друга давно дождии с каменной мостовой…но даже когда город пахнет другим,он все равно пахнет тобой.
Этот город привычно пахнет тобой,особенно в летние дни,когда спадает томительный знойи зажигаются мягко огни,как маяки тем, кто не способен спать,кого будоражит цвет —ночной, – и уже невозможно ждать,воздух ласков, совсем раздет —касается нежно счастья памяти, плеч,и лихорадочный лета ознобвновь пульсирует предчувствием встреч,легкий пот покрывает лобв пылу мгновений смертных и оттого живых,летучих, как аромат…город любит сгоревших в огнях своих,оплакав, сменив наряд,ищет снова. не способный ко сну,дышит последней жарой…прильнув к моему ночному окну, —одинокий, великий, живой!
нас смыли друг с друга давно дождии с каменной мостовой…но даже когда город пахнет другим,он все равно пахнет тобой.
«Я была невинной…»Я была невинной,я редко смеялась,когда меня засосало небо.оно опустилось на меня,всасывая низом до тех пор,пока я не оказалась на вершине его.пока не узнала, что над ним…и тогда мне стало по-настоящему скучно.с тех пор я не снимаю своемаленькое черное платье.
Я была невинной,я редко смеялась,когда меня засосало небо.оно опустилось на меня,всасывая низом до тех пор,пока я не оказалась на вершине его.пока не узнала, что над ним…и тогда мне стало по-настоящему скучно.с тех пор я не снимаю своемаленькое черное платье.
ШедеврыОна с нереально придуманными губамиОн с нереально придуманным эгоони живут в реальном до дурноты времениниоткуда. и идущие в том же направлениикогда он утром спрашивает ее: кто тыона отвечает ему только рукамиим кажется они читали одного и того же муракамикогда за окном цветут другие восходыони мчатся навстречу в прямой параллельностиразбиваются вдребезги о чужие иллюзиикончают бессмысленно без всякой прелюдиидвигаясь в такт самой бесконечности
Она с нереально придуманными губамиОн с нереально придуманным эгоони живут в реальном до дурноты времениниоткуда. и идущие в том же направлении
когда он утром спрашивает ее: кто тыона отвечает ему только рукамиим кажется они читали одного и того же муракамикогда за окном цветут другие восходы
они мчатся навстречу в прямой параллельностиразбиваются вдребезги о чужие иллюзиикончают бессмысленно без всякой прелюдиидвигаясь в такт самой бесконечности
«прокрастинация…»прокрастинациямалозначительно всевласть потеряли делаи не хочется никогов особенности себятошнота подступает, кривится ротпо комнате бродит теньхочется вырвать весь этот годи особенно этот день
прокрастинациямалозначительно всевласть потеряли делаи не хочется никогов особенности себя
тошнота подступает, кривится ротпо комнате бродит теньхочется вырвать весь этот годи особенно этот день
«ее терзало и крутило…»– Господи, выходить замуж без любви – это грех?
– Жить без любви – грех…
ее терзало и крутило,ее бросало и рвало,о границы больно било,в бессознанье волокло;она ходила и курила,она звонила наугад,из себя вся выходилаи входила невпопад;смеялась на пустом экране,стучала в зеркала зеркал,кричала в жесткие диваныи решетила наповал;потом решительно постигла —другая, но уже не та…прядь последнюю состригла,и осталась лишь фата.
– Господи, выходить замуж без любви – это грех?
– Жить без любви – грех…
ее терзало и крутило,ее бросало и рвало,о границы больно било,в бессознанье волокло;
она ходила и курила,она звонила наугад,из себя вся выходилаи входила невпопад;
смеялась на пустом экране,стучала в зеркала зеркал,кричала в жесткие диваныи решетила наповал;
потом решительно постигла —другая, но уже не та…прядь последнюю состригла,и осталась лишь фата.
«Если бы ты был музыкой, тебя бы написал Моцарт…»Если бы ты был музыкой, тебя бы написал Моцарт…Давай так и останемся с тобой незнакомцами —Пусть между нами всегда будут ветер и розы,И нас каждого отольют в собственной бронзе.Имена наши не станут друг другу созвучными,Мы по отдельности куда легче будем изучены:Определены и миру понятны: ты – музыка, я – поэзия;Мы по отдельности можем быть даже полезнее.Светлее, просторнее и намного любезнее,И посмеемся однажды над нами обузданной бездною,Поднимем бокалы хрустальные – ничем не запятнаны,Соприкоснувшись, как две окружности, лишь по касательной.Успокоимся в своей эфемерной цельности…Но только мне не спастись одной без тебя в Его вечности!Без нас – породнившихся однажды друг с другом и с хаосом:Все потерявших. И живущих теперь по одному адресу.
Если бы ты был музыкой, тебя бы написал Моцарт…Давай так и останемся с тобой незнакомцами —Пусть между нами всегда будут ветер и розы,И нас каждого отольют в собственной бронзе.
Имена наши не станут друг другу созвучными,Мы по отдельности куда легче будем изучены:Определены и миру понятны: ты – музыка, я – поэзия;Мы по отдельности можем быть даже полезнее.
Светлее, просторнее и намного любезнее,И посмеемся однажды над нами обузданной бездною,Поднимем бокалы хрустальные – ничем не запятнаны,Соприкоснувшись, как две окружности, лишь по касательной.
Успокоимся в своей эфемерной цельности…Но только мне не спастись одной без тебя в Его вечности!Без нас – породнившихся однажды друг с другом и с хаосом:Все потерявших. И живущих теперь по одному адресу.
«Это так стильно лежать спиной…»Это так стильно лежать спинойтонкой змейкой в ажурной петлице,воскресно-влажной быть и рукойласкать его усохшее сердце.
Это так стильно лежать спинойтонкой змейкой в ажурной петлице,воскресно-влажной быть и рукойласкать его усохшее сердце.
Страницаиз27
СкороКнижный режим
