I. Там в глубинe России
«Там, в глубине России…»
Там, в глубине России,мы не ждали известий.Прикладывали ухок рельсам железной дороги,к стенам разрушенных монастырейи слушали, слушали…
«Старое фото в семейном альбоме…»Старое фото в семейном альбоме.В группе детей улыбаюсь вместе со всеми.Никому, кроме меня,не видны за улыбкойта тревога, тот страх,та жажда успеха…За нею вся жизнь —все, что было и будет.Каждый из нас знает,чего стоит его улыбкана групповом портрете.
Старое фото в семейном альбоме.В группе детей улыбаюсь вместе со всеми.Никому, кроме меня,не видны за улыбкойта тревога, тот страх,та жажда успеха…За нею вся жизнь —все, что было и будет.Каждый из нас знает,чего стоит его улыбкана групповом портрете.
Улицы детстваВсе тот же пух тополиныйлетает-витает на улицах детства…И стрижи, и вороны, и старый забор,бесконечно кривой и длинный,и этот немыслимо дальний простор —все отдано мне в наследство.Пробираться путем окольными не ведать, что это сон,под разрушенной колокольнималиновый звон-стон…Вечно длящийся миг,породнившийгрезу бденияс былью сна,годы и дали скрепивший,как ласточкина слюна.
Все тот же пух тополиныйлетает-витает на улицах детства…И стрижи, и вороны, и старый забор,бесконечно кривой и длинный,и этот немыслимо дальний простор —все отдано мне в наследство.Пробираться путем окольными не ведать, что это сон,под разрушенной колокольнималиновый звон-стон…Вечно длящийся миг,породнившийгрезу бденияс былью сна,годы и дали скрепивший,как ласточкина слюна.
«Помню в раннем детстве свою завороженность…»Помню в раннем детстве свою завороженностьбыстрым движением весенних ручьев,а по вечерам – их неподвижностью, когда, замерзая,они останавливались, словно по чьему-то мановенью.Соседка тетя Настя поясняла: тот, кому они повинуются,тоже хочет кое-когда поспать.
Помню в раннем детстве свою завороженностьбыстрым движением весенних ручьев,а по вечерам – их неподвижностью, когда, замерзая,они останавливались, словно по чьему-то мановенью.Соседка тетя Настя поясняла: тот, кому они повинуются,тоже хочет кое-когда поспать.
ИзгнанникиИ добрая крыша чужбиныне спасала от ливнейсобственных слез.
И добрая крыша чужбиныне спасала от ливнейсобственных слез.
«Мне восемь лет…»Мне восемь лет.Я лежу в траве и смотрю в небо.Густая крона с прогалинамикажется сетью,закинутой в голубое море,где живутвсе будущие прекрасные мгновения,и выловить ихещё предстоит.
Мне восемь лет.Я лежу в траве и смотрю в небо.Густая крона с прогалинамикажется сетью,закинутой в голубое море,где живутвсе будущие прекрасные мгновения,и выловить ихещё предстоит.
«Лежа на просеке посреди земляники…»Лежа на просеке посреди земляники,я, отрок, слушаю на закате кукушку,считаю годы, загадываю судьбу.И каждый раз кукушка говорит по-разному.Уже не верю ее предсказаниям,но впервые думаю о том,как живется там,где не будетни просеки, ни земляники.
Лежа на просеке посреди земляники,я, отрок, слушаю на закате кукушку,считаю годы, загадываю судьбу.И каждый раз кукушка говорит по-разному.Уже не верю ее предсказаниям,но впервые думаю о том,как живется там,где не будетни просеки, ни земляники.
«Подорожник, волшебник…»Карлу Любомирскому
Подорожник, волшебник,мы прикладывали его, пыльный,к первым ссадинам и ушибам…Всю жизнь потом лечим раны своиподорожником детства.
Карлу Любомирскому
Подорожник, волшебник,мы прикладывали его, пыльный,к первым ссадинам и ушибам…Всю жизнь потом лечим раны своиподорожником детства.
ЛедоходЛьдины рвутся вперед.Рычат, расталкивают друг друга.«Учись у них жить», —говорит мне, пацану,капитан спасательной службы.Помню тишину, наступавшуюпосле ледохода.
Льдины рвутся вперед.Рычат, расталкивают друг друга.«Учись у них жить», —говорит мне, пацану,капитан спасательной службы.Помню тишину, наступавшуюпосле ледохода.
«Школьные дневники с плохими отметками…»Школьные дневники с плохими отметкамия зарывал в снег,не хотел огорчать родителей.Но весной они оттаивалии ручьи приносили их к порогу дома…На страницысо смазанными буквами и цифрамиотец смотрел грустно, задумчиво —как на древние письмена.
Школьные дневники с плохими отметкамия зарывал в снег,не хотел огорчать родителей.Но весной они оттаивалии ручьи приносили их к порогу дома…На страницысо смазанными буквами и цифрамиотец смотрел грустно, задумчиво —как на древние письмена.
«О, оркестры моего детства…»О, оркестры моего детства!Духовые, передовые,марширующие, мобилизующие…Всех заметнее трубачи,краснорожие усачи,работяги, не ловкачи,все серьёзные, даже грозные…Поиграют, поиграют,а потом плюются, плюются,слюну выбивают из мундштуков.
О, оркестры моего детства!Духовые, передовые,марширующие, мобилизующие…Всех заметнее трубачи,краснорожие усачи,работяги, не ловкачи,все серьёзные, даже грозные…Поиграют, поиграют,а потом плюются, плюются,слюну выбивают из мундштуков.
«Свобода…»Свобода —это классная руководительница,уводившая нас вместо урокав весенний парк,это узловатые пальцы школьного сторожа,отпиравшие нам ворота.
Свобода —это классная руководительница,уводившая нас вместо урокав весенний парк,это узловатые пальцы школьного сторожа,отпиравшие нам ворота.
«Карты мест…»Карты мест,которых больше не существует,у которых другие названья,другие наречья,и память о прошлом не дорога…Каждое место – таинственный знак,все таинственней с каждым часом…Для кого?
Карты мест,которых больше не существует,у которых другие названья,другие наречья,и память о прошлом не дорога…Каждое место – таинственный знак,все таинственней с каждым часом…Для кого?
«Всюду, куда ни пойдёшь…»Всюду, куда ни пойдёшь,слышишь скрип этих ржавыхнезапертых старых ворот,и всегда где-то рядом…Ты их ищешь давно.Ты их ищешь вечно.Ты их хочешь еще найти…
Всюду, куда ни пойдёшь,слышишь скрип этих ржавыхнезапертых старых ворот,и всегда где-то рядом…Ты их ищешь давно.Ты их ищешь вечно.Ты их хочешь еще найти…
«Черный ворон приехал…»Черный ворон приехал,шептались ночью мои родители,когда забирали соседа…Я лежал в темнотеи не мог понять,почему приехал,а не прилетел.Наверное, это ворон,разучившийся летать…Нарушая запрет,я пробирался к окну,вставал на цыпочки,глядел и гляделв ночную воронью тьму.
Черный ворон приехал,шептались ночью мои родители,когда забирали соседа…Я лежал в темнотеи не мог понять,почему приехал,а не прилетел.Наверное, это ворон,разучившийся летать…Нарушая запрет,я пробирался к окну,вставал на цыпочки,глядел и гляделв ночную воронью тьму.
Военная подготовкаУ нашего военрука не было правой руки.Он почти не рассказывал нам о войнеи совсем ничегоо руке.Вспоминал,как пахнет земля и небов перерыве между боями,о стуже, о страхе,о сибирячке-связистке,и как однажды в окопеему захотелось ее пощупатьв самый разгар артобстрела.Прямо так и сказалнам, пацанам,доверительно,как мужчина мужчинам.
У нашего военрука не было правой руки.Он почти не рассказывал нам о войнеи совсем ничегоо руке.Вспоминал,как пахнет земля и небов перерыве между боями,о стуже, о страхе,о сибирячке-связистке,и как однажды в окопеему захотелось ее пощупатьв самый разгар артобстрела.Прямо так и сказалнам, пацанам,доверительно,как мужчина мужчинам.
«Когда мы играли в войну…»Когда мы играли в войну,мне приходилось мириться с тем,что я вечный Гитлер.Семе Грановскомуотводилась роль тыловика-снабженца,в паузах он приносил из домаблинчики с чесноком,что так неподражаемо пекла его мать,иначе Сему не принимали.А нам так хотелосьбрать Берлин и Потсдам!Он был мой одногодка,но опытней и мудрей,и уже знал,что ради общего деланужно жертвовать личным.И в конце ему позволялосьвместе со всеми кричать «ура».
Когда мы играли в войну,мне приходилось мириться с тем,что я вечный Гитлер.Семе Грановскомуотводилась роль тыловика-снабженца,в паузах он приносил из домаблинчики с чесноком,что так неподражаемо пекла его мать,иначе Сему не принимали.А нам так хотелосьбрать Берлин и Потсдам!Он был мой одногодка,но опытней и мудрей,и уже знал,что ради общего деланужно жертвовать личным.И в конце ему позволялосьвместе со всеми кричать «ура».
«После войны…»После войныв нашем классеу меня одногобыл отец,за что остальными,случалось,я был беспощадно бит.До сих пор не забылвкуса крови во рту,и кто бил и куда.Ничего не забыл,но знаю:им куда тяжелейпомнить об этом.
После войныв нашем классеу меня одногобыл отец,за что остальными,случалось,я был беспощадно бит.До сих пор не забылвкуса крови во рту,и кто бил и куда.Ничего не забыл,но знаю:им куда тяжелейпомнить об этом.
Отчий домНи один дом не стал родным кровом. Даже тот, где вырос.Побывал в нем через много лет, но не ощутил волшебства,исходящего от стен, не почувствовал сокровенной связи,о которой пишут другие. Об остальных пристанищах,где жил, где любил, и говорить не стоит,забывал о них, затворив за собою дверь.А бабушка только и вспоминала,как споткнулась о порог,когда ее изгоняли.
Ни один дом не стал родным кровом. Даже тот, где вырос.Побывал в нем через много лет, но не ощутил волшебства,исходящего от стен, не почувствовал сокровенной связи,о которой пишут другие. Об остальных пристанищах,где жил, где любил, и говорить не стоит,забывал о них, затворив за собою дверь.А бабушка только и вспоминала,как споткнулась о порог,когда ее изгоняли.
Кладбище немцев-колонистовРазбитые камни надгробийстроительный мусорстерлись надписи именазаплутались ведшие к ним тропинкимогилыпохороненныееще раззвездамиливнямиветром
Разбитые камни надгробийстроительный мусорстерлись надписи именазаплутались ведшие к ним тропинкимогилыпохороненныееще раззвездамиливнямиветром
«Шахтерский поселок…»Шахтерский поселок.Ни травы, ни деревьев.Небеса из угольной пыли.Зову призраки сородичей,вольных стрелков,загнанных в штольни и копи…Лишь дядя Яков,Орфей,возвратился,пусть безголосым,зато нe один,с Эвридикой,с Катей,нормировщицейвторого проходческого участка.
Шахтерский поселок.Ни травы, ни деревьев.Небеса из угольной пыли.Зову призраки сородичей,вольных стрелков,загнанных в штольни и копи…Лишь дядя Яков,Орфей,возвратился,пусть безголосым,зато нe один,с Эвридикой,с Катей,нормировщицейвторого проходческого участка.
Могилы отцовЦелое поколение,выросшее без могил предков.Иное жизнеощущение.Парящая отстраненность.Всплески памятипри взгляде на облака,летящие к мёртвым.
Целое поколение,выросшее без могил предков.Иное жизнеощущение.Парящая отстраненность.Всплески памятипри взгляде на облака,летящие к мёртвым.
«Перелетная птица, не нужная…»Перелетная птица, не нужнаяни одной из родин…Сколько сил еще хватитпродержатьсяне приземляясь…
Перелетная птица, не нужнаяни одной из родин…Сколько сил еще хватитпродержатьсяне приземляясь…
«Казахстан. Начало 90-х…»Казахстан. Начало 90-х. Бывшее село под Павлодаром.Перед одним из домов сидит казах на скамейке, курит.В целом селе один-одинешенек.Говорю: немцы «ау», русские «фьють»,как жить дальше будешь?Глаза еще больше сузил, запел:степь баальшой-баальшой,ветер дует, песок летает, трава растет,челавэк приходит, челавэк уходит, трава растет…Сидим, молчим,слушаем, как хлопают двери пустых домов.
Казахстан. Начало 90-х. Бывшее село под Павлодаром.Перед одним из домов сидит казах на скамейке, курит.В целом селе один-одинешенек.Говорю: немцы «ау», русские «фьють»,как жить дальше будешь?Глаза еще больше сузил, запел:степь баальшой-баальшой,ветер дует, песок летает, трава растет,челавэк приходит, челавэк уходит, трава растет…Сидим, молчим,слушаем, как хлопают двери пустых домов.
«Лишь с возрастом…»Лишь с возрастоммудрость приходитнe прeкословить рeкe,нe прeпятствовать птичьму пeнью.Нeужто и ядостиг ee наконeц?
Лишь с возрастоммудрость приходитнe прeкословить рeкe,нe прeпятствовать птичьму пeнью.Нeужто и ядостиг ee наконeц?
«День за днем…»День за днемжить в ожиданииконца светав надежде,что пронесет…Каждое утрокак чудо.
День за днемжить в ожиданииконца светав надежде,что пронесет…Каждое утрокак чудо.
«В снегу на дороге…»В снегу на дорогесвистит день и ночь на ветрупотерянный ключ от детства.Ищу, найти не могу,а он свистит отовсюду.
В снегу на дорогесвистит день и ночь на ветрупотерянный ключ от детства.Ищу, найти не могу,а он свистит отовсюду.
У трех дорогКакое счастье,что не мы выбираем.А то бы казнились потом всю жизнь.А так лишь тоскапо неизбранным тропам.
Какое счастье,что не мы выбираем.А то бы казнились потом всю жизнь.А так лишь тоскапо неизбранным тропам.
Тётя МарияРешётка морщин на лице.Отпечаток восьми одиночек.
Решётка морщин на лице.Отпечаток восьми одиночек.
«Чувство родины…»А. Шмидту
Чувство родины,которая все-таки есть —бесконечно длинная пуповина,тянущаяся за тобой всю жизньна путииз ниоткуда в никуда,из где нельзя бытьв куда нельзя прибыть,по грязной дорогес пожелтевшими фото в дорожной суме…Сидя на обочине,порой вынимать их,гадатьпо глазам, по губамо смысле пережитого.
А. Шмидту
Чувство родины,которая все-таки есть —бесконечно длинная пуповина,тянущаяся за тобой всю жизньна путииз ниоткуда в никуда,из где нельзя бытьв куда нельзя прибыть,по грязной дорогес пожелтевшими фото в дорожной суме…Сидя на обочине,порой вынимать их,гадатьпо глазам, по губамо смысле пережитого.
«Мы спим на постельном белье…»Т. С.
Мы спим на постельном белье,доставшемся нам в наследство,на котором, как знать,зачаты и мы, и родители наши.Мы его не храним в комодекак реликвию или как память,иль для гостей – на торжественный случай.Готический шрифт,завитки монограмм,листья, стебли, усы, узоры…Простыни цвета поруки.Кто знает, куда расползлись,разбрелись, разбежалисьэти побеги…Ветер гудит за окном,семена разноситпо пространствам несбывшегося,где им, непорочным,вовек уже не прорасти…
Т. С.
Мы спим на постельном белье,доставшемся нам в наследство,на котором, как знать,зачаты и мы, и родители наши.Мы его не храним в комодекак реликвию или как память,иль для гостей – на торжественный случай.Готический шрифт,завитки монограмм,листья, стебли, усы, узоры…Простыни цвета поруки.Кто знает, куда расползлись,разбрелись, разбежалисьэти побеги…Ветер гудит за окном,семена разноситпо пространствам несбывшегося,где им, непорочным,вовек уже не прорасти…
II. Цвет первой любви Большая перемена в марте
Саше Полковниковой
У снега в сиянии полдняцвет твоих щек.Как не хочетсяв класс на урок!Проталин черные полосы.Шумные голоса.У солнцатвои волосы.У небатвои глаза.И ты сама такая любимая,такая необъяснимая,такая невыносимая…Взятьи снежком в тебя запулить,чтобы знала, как мучить,как не любить…Уже и звонок на урок прозвонили сторож скребет крыльцо.Пригоршнями снега с его перилСтужу пылающее лицо.
Саше Полковниковой
У снега в сиянии полдняцвет твоих щек.Как не хочетсяв класс на урок!Проталин черные полосы.Шумные голоса.У солнцатвои волосы.У небатвои глаза.И ты сама такая любимая,такая необъяснимая,такая невыносимая…Взятьи снежком в тебя запулить,чтобы знала, как мучить,как не любить…Уже и звонок на урок прозвонили сторож скребет крыльцо.Пригоршнями снега с его перилСтужу пылающее лицо.
«Я хотел бы быть…»Я хотел бы бытьвсем на свете:cолнцем, тенью твоей,тополем под твоим окном,птицей, которая тебя будит,майским жуком у тебя в волосах,твоим лeтним платьем,ветром, его поднимающим,подсолнухом,из которого ты выковыриваешь семечки,семечком…
Я хотел бы бытьвсем на свете:cолнцем, тенью твоей,тополем под твоим окном,птицей, которая тебя будит,майским жуком у тебя в волосах,твоим лeтним платьем,ветром, его поднимающим,подсолнухом,из которого ты выковыриваешь семечки,семечком…
«Цвет первой любви…»Цвет первой любви,погибающий от заморозков,не становящийся плодом.Набросок иной судьбы,невоплощенный замысел,нетленный, как ангел.
Цвет первой любви,погибающий от заморозков,не становящийся плодом.Набросок иной судьбы,невоплощенный замысел,нетленный, как ангел.
УтроЛишь с твоим появлением в классесолнце встает.У твоей кожи цвет утренней свежести,а у глаз запах сирени.Бескрайний ландшафт,просека с пасущейся ланью,у которой твоя шея.На лугу у рекисобираются людина пикник иль семейный праздник.Я не зван,но мне слышится смех,звон бокалов, музыка патефона…Летают слов твоих птицы,и у них тоже синиеменя не видящие глаза.
Лишь с твоим появлением в классесолнце встает.У твоей кожи цвет утренней свежести,а у глаз запах сирени.Бескрайний ландшафт,просека с пасущейся ланью,у которой твоя шея.На лугу у рекисобираются людина пикник иль семейный праздник.Я не зван,но мне слышится смех,звон бокалов, музыка патефона…Летают слов твоих птицы,и у них тоже синиеменя не видящие глаза.
«Моя любовь…»Моя любовь —тайна.Холю ее, как цветок,защищаю от твоейстужи.
Моя любовь —тайна.Холю ее, как цветок,защищаю от твоейстужи.
«Пережить эту зиму…»Пережить эту зиму!На дне твоих глазодна за другойзамерзают золотые рыбки.Когда не останется ни одной,умрет моя боль…И я стану ждать ледохода.
Пережить эту зиму!На дне твоих глазодна за другойзамерзают золотые рыбки.Когда не останется ни одной,умрет моя боль…И я стану ждать ледохода.
«Когда с другими ты проходишь мимо…»Когда с другими ты проходишь мимо,в обнимку или под руку, весь светглядит тебе, мне кажется, воследв недоуменьи невообразимом,как если б обнаружил орхидеюв компании порея иль репея.
Когда с другими ты проходишь мимо,в обнимку или под руку, весь светглядит тебе, мне кажется, воследв недоуменьи невообразимом,как если б обнаружил орхидеюв компании порея иль репея.
«Мне было шестнадцать…»Мне было шестнадцать.Я дарил ей розы,но она предпочиталафиалки засосов,что оставлял ей на шеенаш учитель рисования.
Мне было шестнадцать.Я дарил ей розы,но она предпочиталафиалки засосов,что оставлял ей на шеенаш учитель рисования.
ПисьмоПомнишь парк у реки над обрывомза руиной церковной стены,весь разбуженный бурным порывомдо безумия ранней весны…Колесом по земле солнце катится,обдавая волнами тепла.Без пальтишка, в одном легком платицемежду луж подсыхавших ты шла.Ах, как стать не терпелось взрослее,головою тряхнуть, как листвой,и тебя по цветущей алееувести навсегда за собой.Посулила весна и забыла.Миг всего лишь назад это было.Эти вязы и клены и небо над ними,и на каждом облакетвое имя.
Помнишь парк у реки над обрывомза руиной церковной стены,весь разбуженный бурным порывомдо безумия ранней весны…
Колесом по земле солнце катится,обдавая волнами тепла.Без пальтишка, в одном легком платицемежду луж подсыхавших ты шла.
Ах, как стать не терпелось взрослее,головою тряхнуть, как листвой,и тебя по цветущей алееувести навсегда за собой.
Посулила весна и забыла.Миг всего лишь назад это было.Эти вязы и клены и небо над ними,и на каждом облакетвое имя.
ВоспоминаниеПульс леса,родник,громче птиц,громче листьев,громче нашего с ней дыханья…О, как я ревновалк лапам папоротника,прикасавшегося к её икрам.
Пульс леса,родник,громче птиц,громче листьев,громче нашего с ней дыханья…О, как я ревновалк лапам папоротника,прикасавшегося к её икрам.
«Ухает филин в сердце моем…»Ухает филин в сердце моем.Где ты, жива ли?Все сроки давно миновали…Заглохли тропинки,ведшие в даль к тебе,спилены клены в парке.Я стою средь хвоща и крапивы…Но во мне еще живыцветы небывших свиданий,а плоды шиповника на оградахотражаются каплями кровив озерах росинокна остриях шипов.
Ухает филин в сердце моем.Где ты, жива ли?Все сроки давно миновали…Заглохли тропинки,ведшие в даль к тебе,спилены клены в парке.Я стою средь хвоща и крапивы…Но во мне еще живыцветы небывших свиданий,а плоды шиповника на оградахотражаются каплями кровив озерах росинокна остриях шипов.
Страницаиз6
СкороКнижный режим
