10. Сохатый
– Товарищи! – кричал огромный мужичина, бежавший за другими. – Не бить их, не бить! Атаман велел взять живьем! Это наш приятель Курносов! – «Курносов! – закричали с диким воплем все другие. – Где он? где он?» Флахсман с изумлением смотрел на шайку разбойников. Все они были одеты в богатые шелковые, суконные, бархатные куртки; остальная одежда соответствовала такому наряду, хотя все одеяние было в беспорядке, измарано, изорвано. Ружья, пистолеты, рогатины, кистени, сабли составляли оружие разбойников.
– Стойте, бездельники! – вскричал Флахсман. – Чего вы хотите? Денег у нас нет!
– Господин ваше благородие! не дурачься! – отвечал приятель Курносова. – Брось пистолеты; мы тебя не тронем – вот те бог, не тронем, а если пикнешь, то смотри – мы сделаем из тебя решето!
Флахсман хотел отвечать; но две сильные руки схватили его сзади, вывернули пистолеты и сшибли его с ног.
– Ай да Митюха! – вскричали другие. – Молодец! Молодец! Наша взяла.
Оглушенный в падении, Флахсман был немедленно связан и слышал, как неистовые крики и вопли бешеной радости раздались между разбойниками, когда из-под телеги вытащили они его сопутника.
– Он! он! это он! – слышен был крик. Бледный, как испуганный индейский петух, исполнитель правосудия дрожал, словно в лихорадке.
И Флахсмана, и его сопутника положили в телегу, закрыли рогожею и повезли. Тихо, безмолвно шли вокруг телеги разбойники; слышно было, что с дороги своротили, ехали по лесу. Темная ночь была уже, когда телега остановилась. Флахсмана вытащили сначала и понесли к большому огню, расположенному среди небольшой поляны.
Тут набросано было множество подушек, пуховиков, и на них в беспорядке лежало и сидело множество народа. Вся шайка состояла более нежели из пятидесяти человек. Множество оружия всякого рода было повсюду разбросано; в стороне висели котлы и кипели щи, каши. Разбитые сундуки, ящики, тюки товаров лежали в стороне.
Как регулярный солдат отдал отчет атаману один из разбойников.
– Подавай сперва офицера, – сказал грубым голосом атаман.
Флахсмана принесли к нему. «Развязать!» – сказал атаман. Приказание было немедленно исполнено. Когда, расправляя свои затекшие и опухшие от давления веревок руки, Флахсман сел на земле и думал о своей странной участи, атаман начал говорить.
– Тебе, господин офицер, бояться нас нечего. Как солдат, ты своими копейками нас не обогатишь, да и попался ты к нам потому, что ехал вместе с полицейскою пиявицею, до которой мы давно добирались. Ее мы не выпустим живую… – Тут атаман замолчал на минуту, вдруг вскочил, снял шапку и вскричал:
– Как? это вы, ваше благородие, господин Флахсманов? Батюшка ты, отец мой! родимой, кормилец!
Флахсман смотрел с изумлением и удивлялся перемене разговоров разбойника.
– Вы не узнали меня, мой спаситель, мой отец! а я помню хлеб-соль вашу… ведь я Сохатый.
Тут Флахсман поднялся на ноги и сказал Сохатому, что он не помнит, когда бы успел сделать для него что-нибудь.
– А не ты ли накормил меня, напоил, когда года два назад я был пойман и привезен в Иркутск? Я не смею поцеловать твоей ручки, потому что кровь неповинная запеклась на мне, и я осквернил бы тебя своими нечистыми устами. Да как ты зашел сюда? Как тебя, дорогого гостя, я нахожу на моем пепелище?
Флахсман содрогнулся.
– Нет, господин Сохатый! я не гость твой, и между мною и тобою нет никаких сношений. Если ты помнишь мое небольшое благодеяние, то вели меня выпроводить отсюда, отпусти полицейского офицера и ямщика, и да приведет тебя бог к раскаянию.
– Нет! ты не уедешь, не переночевав здесь, а завтра будешь на пути, дороге своей. Но полицейского разбойника я не отпущу; он со мною поплатится…
– Как ты смеешь?
– Господин офицер, ваше благородие, не извольте спорить: я здесь господин!
– Прошу тебя, господин Сохатый, если ты помнишь добро, то отпусти его.
– Эх! многого ты просишь, батюшка, ваше благородие! Знаешь ли, что нет в целой Сибири злее этой собаки? Это варвар наш, мучитель, злодей!
– Он исполняет свою должность.
– Должность? – заревел Сохатый. – Должность! Разве должность его выдумывать самые лютые наказания для нас, несчастных? Разве должность велит ему упиваться нашею кровью… Эй! ребята! Где та собака? давай его сюда!
Разбойники вскочили; зверские крики раздались по лесу; несчастного сопутника Флахсманова приволокли к огню.
– Баню ему! – закричал Сохатый.
– Холодную али теплую? – спросил хладнокровно один разбойник.
– Теплую, болван!
Разбойники начали выгребать уголья раскаленные… Состояние Флахсмана было ужасно. Он содрогался при виде этого отверженного обществом человеческим сборища убийц и злодеев, собравшегося в диком сибирском лесу и готового мстить мучениями жестокосердию, с каким отвергали его люди.
– Слушай, господин Сохатый! – сказал Флахсман. – Вели остановиться и слушай, что я тебе скажу.
– Рад век тебя слушать, батюшка, ваше благородие! только не проси меня об нем… – Он указал на несчастную жертву, лежавшую от страха без памяти.
– Вспоминаешь ли ты иногда о том страшном часе, который подкрадывается к нам нежданно и нечаянно и ставит нас прямо перед лицом бога?
Сохатый задумался и с диким стоном вскричал потом:
– Нет! никогда, никогда! но он – будет свидетелем, что не я тому виною!
– Несчастный! ты помнишь бедное благодеяние человека и забыл благодеяния божии… – Ужасная хула исторглась из нечестивых уст Сохатого; но он сам испугался слов своих, перекрестился и прибавил: «Господи! прости мои согрешения!»
– Итак, мне остается одно. Смертию несчастного моего сопутника ты погубишь меня!
– Тебя? нимало! Разве ты ответчик за то, что твоего товарища погубит кто-нибудь? А как погубит: изжарят ли, повесят ли, какое кому дело.
– Знай же, что он вез меня в Иркутск как человека, обвиняемого в ужасном преступлении, и если вы умертвите его, а меня отпустите – подозрение на меня утвердится еще более…
– Как, ваше благородие? Так и ты напроказил?
– Молчи! Я невинен, и это наказание божие несу с терпением. Но я никогда не осквернял души своей пороком…
– Так не тебя ли обвиняют в смерти попа, в старообрядческой деревне?
– Разве ты знаешь?
– Как же мне не знать? Но мог ли я думать, чтобы ты был этот офицер… Ну! делать нечего… – Сохатый остановился, сжал крепко кулак, ударил себя в лоб и подошел к бедному полицейскому офицеру.
– Эй ты, кислая шерсть! вставай: Сохатый говорит тебе!
К удивлению Флахсмана, сопутник его вскочил на ноги как встрепанный.
– Выменяй образ вот этого господина офицера: я – отпускаю тебя!
Со всею низкою подлостью полицейский повалился в ноги разбойнику. «Эдакий мерзавец! – вскричал Сохатый… – Утащите его в телегу, но не троньте ни волоса», – сказал он своим товарищам.
– Атаман! – так начал один разбойник. – Дай слово вымолвить: ты обещал его нам…
– Нельзя!
– Прости, а мы тебя не послушаем.
– Как? – заревел Сохатый, и – с одного удара кулаком, разбойник полетел с ног. Другие на смели противоречить.
– Теперь, ваше благородие, сметь ли вас попотчевать… Да, сегодня у нас постное; ведь сегодня пятница, а вы кушаете ли…
Флахсман не мог долее смотреть на отвратительную картину шайки разбойников. «Благодарю тебя, но если ты отпустишь нас, то вели отпустить немедленно…»
– Сей час будут готовы ваши лошади, – отвечал Сохатый. – Эх! мое небесное царство продолжалось недолго, недолго смотрел я на тебя, батюшка…
– Господин Сохатый! – сказал Флахсман. – Неужели ты столь мало видел доброго от людей, что маленькое сострадание мое так тебе памятно?
– От людей! Кого ты называешь людьми? Где ты видал их, ваше благородие? Ох! если бы ты знал да ведал… Было времячко, что на душе моей не было крови христианской, но люди втащили в тяготу греховную, – пусть же они и платят за вход мой в тьму кромешную; пусть же они, загородив мне дорогу даже в монастырь, где мог бы я выплакать себе спасение, рассчитываются со мною, за каждый день грешной жизни моей, слезами и кровью… Но я заговорился с тобой, ваше благородие, и забыл сказать, что я хочу спасти тебя от напраслины…
– Как? Ты?
– Да, я, Сохатый! Я знаю, чей был грех смерть этого попа, его убил старообрядец Филат Петров. Он с вечера спрятался в церковь, лег на место мертвеца и убил священника, а потом убежал из церкви. Завтра же схватят и повезут его мои ребята по Кругоморской дороге в Иркутск: тебе хочу я услужить; да и дело недоброе: за что, проклятый, погубил старика? Пусть бы из серебра, из золота… – Сохатый задумался и, помолчав несколько минут, сказал: «За все это полагаю я на тебя, ваше благородие, обязательство. Послушай: в эту зиму я ворочусь в Иркутский острог. Полно, будет с меня! Если ты вспомнишь мое добро, то вели захлестнуть меня с одного раза – не мучьте меня: одного только прошу!.. Да когда приведет тебя бог на святую Русь, отыщи там старика… Но, нет, нет! не отыскивай, не говори никому… Поезжай с богом!..»