V
Какая тоска, какая грусть в такой глуши, в степной деревне дяди моего! Хозяйством заниматься я не умею, и что за занятия в овинах и стогах сена? И на что мне деньги? И без того мне девать их некуда…
У дяди нашел я огромный запас хлеба и наливок и ни одной книги – я стал бы хоть читать, помня совет Дурочки… Что-то она теперь делает, милая Дурочка?
Невольно приходит мне в голову, что едва ли то время, которое провел я в знакомстве моем с Рудольфом, не было самым веселым временем жизни моей. Я забылся тогда в каком-то детском чувстве…
А ведь она мила! Любить она не может, но может сделать счастливым своего мужа. Не знаю, как люди женятся без любви и бывают счастливы, но счастливит ли нас любовь? А если она меня любит, с ее мечтательной головкой… Вот что пришло мне в первый раз на мысль!
Женщины – загадка непостижимая; любовь их еще более запутывает… Как любил я тебя, Паулина, и что ты любила меня, в том я не смею сомневаться… Но как мгновенно, как безотчетно, безмолвно разошлись мы с тобой, когда мне надобно было броситься в объятия друг друга…
Нет! ты не любила меня, Паулина! Зачем же так мучила ты меня?..
Мысли мои бессвязны. Чувствую, что нынешнее житье мое, уединение, пустота души моей сведут меня с ума. Наступит зима, поеду в Москву, опять увижу Рудольфа и Дурочку, скажу ей, что я люблю ее; в самом деле, я ее люблю… как любят детские проказы и шалости. Но что же такое и любовь, и жизнь? Шалость…
Как? Быть накануне своего счастья, своего блаженства, а не знать о том? Для чего же, судьба, даришь ты нас и бедами, и радостями, не давая приготовиться ни к тому, ни к другому? Разве от счастья нельзя так же задохнуться, как и от бедствия умереть?..
С чего мне начать? Как все случилось? И как весело, однако ж, отдавать себе отчет в нашем счастье, припоминать себе все его подробности…
Мне надобно было съездить в наш губернский город. Там познакомился я с нашим предводителем. Он звал меня к себе. Приезжаю, и – первый предмет, который встретил я у него, была Прасковья Ивановна. Вид этой женщины заставил меня испугаться! Как же изумился я, когда она встретила меня радостными восклицаниями:
– Что это, батюшка, Антонин Петрович? Вас ли я вижу? Сколько времени мы не видались с вами?
– Мне показалось, сударыня, – отвечал я, – что времени вы не могли заметить…
– Вот уж это грешно – помнить старое! Может быть, и точно, господь наказал меня, что я хотела перехитрить все умом своим и не видела руки его всемогущей, которая против воли ведет нас к добру…
Она утерла глаза платком. Тут только заметил я, что она в трауре,
– Сударыня! – сказал я, – вы кого-нибудь лишились?
– Да, господь не помиловал!
– Неужели Паулина… – Я не мог договорить.
– Нет! Мы лишились отца ее; наш добрый старичок отправился в царство небесное…
– По крайней мере, – сказал я отдыхая, – вы можете порадоваться на счастье вашей племянницы…
– Какое счастье? Видеть, как она крушится и умирает, что цветочек, скошенный на поле…
– Паулина? Что это значит? Разве ее супружество…
– Какое супружество? Вы меня удивляете. Неужели вы не слыхали…
Тут помешали нам говорить. Я был как на иголках, смотрел на Прасковью Ивановну и не узнавал ее. Вместо гордой, нахальной женщины я видел смиренную, печальную старушку. Неизвестность о судьбе Паулины терзала меня… Тут только узнал я, что я все еще люблю ее… Едва мог я дождаться, пока можно было опять заговорить мне с Прасковьею Ивановною.
– Вы помните, что я, грешная, вздумала тогда располагать судьбою моей племянницы. Мои все были затеи. Гусарский ротмистр граф *** казался мне достойною партиею; он был первый жених по Москве…
– Мне казалось, он был влюблен в Паулину…
– О! да как еще влюблен!
– И что она любила его…
– То-то и беда, что нет!
– Она его не любила?
– Каюсь – я располагала так, что всякая любовь то же для девушки, что куклы, которыми она играет в детстве; что Паулина подумает о том, какой блестящий каррьер ей откроется, какую прекраснейшую партию она сделает… И что же, сударь, вышло? Думая, что все дело уже слажено, я приняла предложение графа, сказала Паулине, а она отказала мне начисто! Я рассердилась на нее, а она наговорила мне бог весть чего: «Хочу любить того человека, которому отдам руку, – хочу быть им любима…»
– Она говорила вам?
– Да, и так притом плакала, что я подумала: не влюблена ли уж она в кого-нибудь… Простите, я ведь с вами, как с родным говорю; привыкла считать вас семьянином…
– Сударыня… но Паулина…
– Она ничего мне не сказала, как я ни спрашивала ее, – она только плакала, делалась больна…
Я не смел спросить…
– Вот, графу мы отказали, хоть вся Москва дивилась такому отказу. Тут батюшка Паулины скончался – царство ему небесное! Немного осталось после старика. Любил пожить, да и семья большая – чего стоило одно воспитание… Я напомнила Паулине о графе, о том, как бы она была теперь богата и счастлива… Да подите переуверьте упрямые головы. «Богата была бы я, тетенька, – сказала она мне, – но не была бы счастлива – мое счастье не с ним!» – «С кем же?» – Вместо ответа она заплакала только и замолчала. «Но ведь теперь у тебя нет приданого… Ты бедная невеста…» Видите, я не сказала ей, что все мое именьишко я уж укрепила ей – на всякий случай – час воли божьей неизвестен. У меня детей нет, а я люблю Паулину, как дочь, и пятьсот душ все-таки имение, так что если бы точно выбрала она по сердцу человека и у него ничего не было, имение не должно ее останавливать…
– Прасковья Ивановна! вас ли я слышу?
– Не так прежде я думала. Ах! горе, батюшка, и обстоятельства изменяют многое. И добрая Паулина, с тех пор как живет со мною, так переменила она меня – какая ангельская душа…
– Вы живете в Москве еще?
– Нет! я рассталась с Москвою, а теперь еду туда окончить только разные делишки и навсегда потом поселиться в деревне моей…
– Но как же я имею удовольствие видеть вас здесь?
– Вы забыли разве, что деревня моя в сорока верстах отсюда; завтра я еду в Москву; зайдите ко мне, Антонин Петрович; Паулина рада будет вас видеть…
– Разве она здесь? – спросил я, едва удерживая трепетное движение сердца.
– Здесь, и мы не расстаемся с нею, и сколько раз она у меня спрашивала об вас… Она вас помнит… Ведь я не говорила ей о том, что так грубо и дерзко отказала вам от нашего дома. Паулина надивиться не могла, куда вы девались и почему перестали вы ходить к нам?..
О! в каком ясном свете предстала тогда мне и как оправдалась передо мною Паулина, и как жаль стало мне бедной старухи Прасковьи Ивановны, которая так истинно сознавалась в вине своей передо мною…
Но я не смел еще верить, не смел даже думать… хотя из слов старухи понимал… Видеть, видеть еще Паулину хотел я и увериться…
Ждать ли утра? В провинциях люди обходятся проще и сближаются легче, а может быть, завтра они уедут…
– Дома ли Прасковья Ивановна? – спросил я в передней,
– Их нет у себя, – отвечал мне слуга и вдруг закричал радостно: – Вы ли, Антонин Петрович? – Я узнал старого камердинера отца Паулины. – Откуда, сударь, вы взялись, нежданный гость! Пожалуйте, пожалуйте. Барышня дома – она гуляет в саду – позвольте, я позову ее…
– Нет! – сказал я, – я сам пойду туда. И с волнением сердца пошел я в небольшой садик. Как встретимся мы с ней? Что она скажет? Неужели…
Я увидел ее; в черном платье, в простой шляпке, тихо, задумчиво шла она по аллее. – Она, все та же, чудная, очаровательная Паулина, но еще лучше, еще очаровательнее прежнего, в простом платье, с задумчивостью на лице. Она оборотилась и казалась изумленною.
– Вы не узнали меня, Паулина?
Она закраснелась, потупила глаза, тяжело вздохнула:
– Вас не узнать?
Как пролетели потом часа два, я не помню. Уже темно становилось, когда мы услышали голос Прасковьи Ивановны. Паулина ахнула, заговорившись со мною; она не заметила, что я держал руку ее и целовал ее прекрасную руку. Мы говорили о прошедшем, о летах нашего детства. Мы свиделись, как брат с сестрой. Паулина рассказывала мне о том, как надоела ей шумная жизнь московская, как рада она укрыться в деревню!..
– Вам ли могла надоесть Москва? Вы царствовали там! – сказал я.
– Будто вы не знаете, что так угодно было моему папеньке; он не мог жить нигде, кроме Москвы.
Я хотел говорить, хотел броситься к ногам ее, сказать ей все, и не смел…
Мы пошли с теткой в комнату. Старушка была так говорлива, так добродушна; десять раз принимался я за шляпу и десять раз бросал ее.
– Вы едете завтра? – спросил я наконец.
– Рано утром. Мы теперь простимся с вами.
– Нет! – вскричал я вне себя, – я не прощусь с вами мы не расстанемся более!
– Я вас не понимаю, – сказала с изумлением Прасковья Ивановна.
– Паулина! И вы не понимаете?
Она потупила глаза и закрыла их платком.
– Что это значит, Паулина? Вы плачете!
– Я начинаю понимать, – сказала с улыбкою Прасковья Ивановна. – Так не с ним ли ты надеялась быть счастлива?
Вместо ответа Паулина бросилась к ней на шею. Я упал на колени перед старушкою.
– Полноте, полноте, дети! – сказала она, – сядьте, Антонин Петрович; садись, Паулина! Избави меня бог противиться вашему счастью; теперь я понимаю, о ком вздыхала ты, Паулина, но подумали ль вы о будущем? – Жизнь, друзья мои, требует многого! – Паулина! ведь ты знаешь, что у тебя ничего нет.
– Мой Антонин ничего не потребует, – отвечала она. – Он беден, я также; он может служить, я могу работать. Он получит место…
– Ты – работать? – вскричал я. – Нет, нет! чудная Паулина! Тебе не надобно будет работать – я богат!
С изумлением взглянули на меня обе. Я должен был рассказать о полученном наследстве. Через несколько минут поцелуй жениха был залогом вечного счастья моей жизни…