ISBN 978-5-4493-5847-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ЛИЛИАН. Июнь, 2018 год

В зале суда душно. Пахнет потом и дорогим одеколоном. Начало лета выдалось жарким и засушливым, потому жители города просто сходят с ума.

Судья Хатчинсон то и дело вытирает платком пот со лба и время от времени постукивает пальцами по столу. Кажется, что он хочет поскорее закончить это дело, но оно только начинается.

Генри Хатчинсон занимает свой пост уже более пятнадцати лет, но ещё не стар и достаточно хорошо выглядит. Несколько лет назад он потерял жену, но перенёс это настолько стойко, что люди стали болтать разное. Будто Генри никогда и не любил жену, или же, что он только и ждал её смерти. Кто-то даже предполагал, что он сам её убил, хотя она и умерла от рака.

В небольших городах с численностью населения меньше трёхсот тысяч человек чего только не говорят друг о друге. Вопрос в том, верите ли вы во все сплетни или предпочитаете воспринимать только проверенные факты.

– Мерритт против Хант, – оглашает секретарь, судья утвердительно кивает.

– Мисс Мерритт, Вы хотите отсудить у мистера Ханта право быть опекуном ребёнка? – спрашивает судья.

– Всё так, Ваша честь, – вступает в разговор Дэвинсон. Он встаёт, произнося эти слова, и я чувствую, будто остаюсь с неприкрытым тылом. Пустое кресло рядом со мной заставляет меня нервничать ещё больше.

Если говорить честно, то сначала кандидатура Эллиота Дэвинсона на роль моего адвоката мне не нравилась. Он был довольно молод, а я хотела самого опытного адвоката, который только был во всём Линкольне. Проблема состояла лишь в том, что я не могла позволить себе такого защитника по вполне тривиальным причинам. Мне это было не по карману.

Однако сейчас, несмотря на свой возраст, Дэвинсон внушает мне уверенность и спокойствие. Может, всё дело в том, что мне просто хочется верить в лучшее.

– Объясните мне, мистер Дэвинсон, почему Ваша клиентка хочет отобрать ребёнка у отца? – спокойно спрашивает судья. Я не слышу в его голосе ни заинтересованности, ни раздражения. Вообще ничего. Должно быть, когда столько лет работаешь судьёй, чувства перестают захлёстывать.

– Дело в том, Ваша честь, – поясняет Дэвинсон, – что мистер Хант не является биологическим отцом девочки. А моя клиентка – ближайший родственник ребёнка. Её старшая сестра.

– Разве мистер Хант не удочерил девочку? – спрашивает судья.

– Удочерил, Ваша честь, – отвечает Дэвинсон.

– Девочка носит его фамилию?

– Да, Ваша честь, – всё так же спокойно отвечает Эллиот. И я завидую его спокойствию.

– Девочка живёт с ним в одном доме? Он обеспечивает ей надлежащий уход? – вновь спрашивает судья Хатчинсон, а я пытаюсь унять дрожь в руках.

Я знала, что услышу все эти вопросы, знала, что придётся доказывать свою правоту очень долго и это будет не так уж и легко. Но сейчас я всё равно не могу думать о хорошем. Надеюсь только на Дэвинсона. Больше мне надеяться не на кого.

– Девочка и правда проживает в доме мистера Ханта, однако можно поспорить насчёт обеспечения надлежащего ухода. Мистер Хант проживает один, много времени проводит на работе, девочка предоставлена сама себе. В лучшем случае, мистер Хант оставляет её у соседки или же сестры.

– Что скажете, мистер Куинн? – судья обращается к адвокату Этана Ханта.

– Ваша честь, – Куинн встаёт и наигранно улыбается Дэвинсону, – мы вынуждены признать, что мистер Дэвинсон не совсем объективен. Мы можем предоставить свидетелей и все необходимые факты, которые подтвердят, что мистер Хант прекрасно справляется с ролью отца. Однако мы поддержали иск мисс Мерритт против миссис Хант о лишении материнских прав и выступили соистцами.

– Мисс Мерритт, – обращается ко мне судья, – вы решили засудить каждого, кто имеет хоть какое-то отношение к Вашей сестре?

– Ваша честь, – начинает Дэвинсон, но судья его останавливает.

– Мне всё понятно, мистер Дэвинсон. Я уже ознакомился с некоторыми документами, дело обещает быть интересным. Назначим слушанье на десятое июля. Также я назначаю опекуна-представителя для ребёнка. Стороны, вам хватит времени подготовиться?

Адвокаты соглашаются.

– Лилиан, – окликает меня Этан Хант, когда я выхожу из зала суда.

– Что тебе нужно, Этан? – спрашиваю я, стараясь не волноваться, хотя это плохо у меня выходит. Моё сердце бешено колотится ещё с самого начала заседания.

– Послушай, – говорит мужчина спокойно, – всё ещё можно отменить.

– Отменить? – удивляюсь я. – Ты согласен добровольно отдать мне Эйвери?

– Нет, но давай поговорим.

Я смотрю на Этана и пытаюсь понять, что чувствую. Этот высокий, темноволосый мужчина мог бы сводить с ума миллионы женщин и пользоваться этим, но он предпочёл посвятить свою жизнь преподаванию математики и воспитанию чужого ребёнка.

Следует быть благодарной Ханту за то, что моя сестра не осталась на улице или, что хуже, со своей матерью, но это не значит, что я оставлю Эйвери ему. Она – моя сестра, и никто не посмеет забрать её у меня.

– Это бессмысленно, – только и отвечаю я.

– Ты готова наплевать на всё, что было? – вижу, как мужчина начинает нервничать.

– Ничего не было, Этан, – говорю я уверенно, и стараюсь убедить себя, что так и есть на самом деле. – Ты отдашь мне сестру, и на этом всё закончится.

– Хочешь войны? – спрашивает меня мужчина, а я лишь усмехаюсь.

– А ты разве не понял? Война началась уже давно.

Разворачиваюсь и уверенным шагом иду к выходу. Этан не бежит за мной следом, и я этому рада. Нам больше не о чем разговаривать. Никто не хочет уступать, а это значит, что ближайший месяц будет слишком напряжённым.

Я прихожу домой и пытаюсь забыть всё, кроме лица и голоса своей сестры, чтобы знать, ради чего полностью меняю свою жизнь.

ЛИЛИАН. Январь, 2018 год

Моё первое воспоминание о маме отличается от тех моментов, которые обычно помнят дети о своих родителях. Никаких свечей на большом торте, первого снега или захватывающей сказки на ночь. Ничего из того, что бы я хотела сохранить в своём сердце навечно.

Итак, моё первое воспоминание таково: мне четыре года, и мама пытается утопить меня в ванне. Порой я просыпаюсь ночью от того, что чувствую вкус пены для купания у себя во рту и не могу восстановить дыхание. Я задыхаюсь от боли и страха так же, как задыхалась от воды двадцать лет назад. Это преследует меня всю жизнь, хотя в моей судьбе бывали моменты и пострашнее. Должно быть, первое предательство помнишь особенно остро.

На работе я допиваю вторую чашку кофе и пытаюсь не заснуть. Жаркий аромат кофе перебивает запах цветов, и я могу лишь наслаждаться этим.

Говорят, что имя предопределяет судьбу человека, и я, как ярый противник всех примет и предрассудков, должна стараться опровергнуть и это заявление, но, на редкость, я с ним согласна.

Моя приёмная мама Джулианна всегда говорила, что я с точностью до мелочей оправдываю своё имя. Она называла меня белой лилией, светлой и нежной, словно цветок. Я с упоением слушала её сказки о горных цветах и наслаждалась тем, как она расчёсывала мои светлые волосы. Самые тёплые воспоминания за мои двадцать четыре года. Мы не выбираем, что сохранить в своих мыслях, но мы можем доставать из памяти одни и те же приятные моменты раз за разом, и они никогда не смогут надоесть. Обещаю.

– Вы ещё работаете? – слышу я за своей спиной и оборачиваюсь. Передо мной стоит молодой человек, он явно спешит, потому я сразу же бросаюсь ему помочь. Люблю быть полезной в таких ситуациях.

– Конечно, – отвечаю я и отставляю чашку с недопитым кофе. – Вы хотите букет? Посмотрите на эти готовые композиции. Ромашки и васильки. Нежно и необычно.

– Я уже знаю, что мне нужно, – отвечает парень вежливо. – Пионы, семь штук.

Я могу лишь согласиться и выполнять заказ. Когда я прикасаюсь к стебелькам цветов, то будто заряжаюсь их энергией, будто окунаюсь с головой в мир волшебных запахов и нежных цветов.

– Ну что, родные, – говорю я букету из ромашек и васильков, когда парень уходит, – сегодня вам не повезло. Но завтра вас обязательно купят.

Я верю, что, если бы цветы умели разговаривать, они бы могли многое нам рассказать. О бескрайних лугах, на которых они растут, о самом голубом небе и вечно жарком солнце, о каплях дождя и радуге, о призрачных потоках ветра, которые колышут стебельки и разносят аромат на десятки миль.

Хоть цветы и не говорят привычным нам способом, у них тоже есть свой язык. Нужно лишь уметь его понимать. У них есть всё для того, чтобы люди смогли увидеть очевидное, но, к сожалению, мы все порой слепы.

Мы привыкли верить словам или, что ещё хуже, собственным надеждам, но никак не реальности. Люди так часто изначально демонстрируют нам своё лицо, но мы, по собственной наивности или глупости, не замечаем этого. Мы живём в придуманной реальности, и в ней, к сожалению, слишком много места для разбитых сердец.

Последний раз я видела свою родную мать, когда мне было девять лет. Тогда всё казалось совсем другим. Я вырывалась из рук социальных работников, плакала, кричала и просила вернуть меня к маме. В тот момент я почему-то не помнила о том, что на самом деле моя мать меня ненавидит и желает смерти. Я хотела только одного – не лишаться единственного родного мне человека, неважно, насколько плохой матерью она была.

И только спустя десяток разговоров с детским психологом я смогла признаться себе, что всегда мечтала вырваться из того ада, в котором жила все девять лет.

Что делала моя мать, когда меня забирали из её дома навсегда? Она стояла на крыльце и курила. В её глазах я не видела слёз или сожаления. Она чуть заметно усмехалась и была абсолютно спокойна.

Я не должна осуждать её. Мать родила меня в семнадцать лет и не была готова к этому. Похоже, я всегда мешала ей. Значит ли это, что я должна её оправдывать? Тоже нет.

Всю жизнь я предпочитаю не думать о ней и не вспоминать то, что пережила в её доме, но порой воспоминания накатывают сами, не спрашивая моего дозволения.

Я закрываю магазин на замок и прячу ключи в сумку. На улице давно ночь. Мороз больно щиплет мои щёки, но мне жарко. Кто-то может сказать, что я слишком мнительная, но я всегда уделяла много внимания своей интуиции.

Когда я прихожу домой, первым делом проверяю автоответчик. Уже несколько дней я жду звонка от Джейсона, но, видимо, мой брат настолько занят, что не может найти пяти минут для разговора со мной. Я не должна его винить. За те годы, что мы росли вместе, он не единожды выслушивал и пропускал через сердце мою боль. Когда-нибудь это должно ему надоесть.

Помню, мне было шестнадцать, и я прогуляла уже пятый урок английского. Я пошла к брату домой, отперла дверь запасным ключом и, обложившись чипсами и мороженым из холодильника, смотрела фильмы на корейском, хоть ничего и не понимала. Мне нравилось создавать собственные истории, это рождало мнимую уверенность, будто я могу управлять судьбами.

Джейсон пришёл домой раньше обычного, к тому же, не один. Увидев меня, он остановился посреди комнаты и выпустил руку пришедшей с ним девушки. У неё были длинные волосы цвета шоколада, и я успела даже позавидовать. Тогда мои волосы едва отросли по плечи.

– Не ожидал тебя здесь увидеть, – признался брат, я лишь пожала плечами.

– Могу уйти, если мешаю, – ответила я, кивнув в сторону девушки.

Брат на пару секунд замешкался, но потом слабо улыбнулся и поджал губы.

– Хлоя, – обратился он к своей спутнице, – может, созвонимся позже?

Она согласилась, но в её глазах я увидела обиду и ревность. Ту самую ревность, которая не проходила никогда на протяжении всех четырёх лет, что они с братом встречались. Джейсон всегда любил Хлою, но также он неизменно, раз за разом, бросал всё на свете, даже её, ради меня.

На автоответчике оказывается одно сообщение, и я всей душой верю, что оно от Джейсона. Я раздеваюсь и нажимаю кнопку, чтобы прослушать, но то, что меня там ждёт, повергает меня в шок.

– Лилиан, здравствуй, – слышу я такой чужой, но всё же такой знакомый надменный голос. – Это мама, помнишь меня? Шерил. Я на пару дней приехала в Линкольн. Встретимся? Перезвони мне.

Я совру, если скажу, что никогда не представляла нашу с ней встречу, что не ждала этого звонка. Совру, если скажу, что никогда не желала посмотреть в глаза женщине, которая была моей родной матерью.

Но сейчас этот звонок обескураживает меня. Я сажусь прямо на пол и чувствую, как начинает болеть голова. Пытаюсь найти в себе силы стереть это сообщение с автоответчика и никогда не вспоминать о нём, но дело в том, что за всю мою жизнь у меня накопилось множество вопросов, ответы на которые знает лишь моя мать Шерил. И если я не узнаю всё сейчас, не узнаю этого никогда.

Заставляю себя встать с пола и пойти на кухню. Достаю из холодильника бутылку вина, но так её и не открываю. Всё будто потеряло смысл или, наоборот, обрело его. Я понимаю, что схожу с ума.

Когда мне было шесть лет, я любила воображать себя принцессой, заточённой в башне, охраняемой злым драконом. Я строила замки из подушек и мечтала спрятаться навсегда, чтобы никто никогда не нашёл меня.

В тот день к маме пришёл её друг. Она часто водила домой мужчин, и я уже сбилась со счёта, сколько их было всего. Они с мамой были в гостиной, играла музыка и слышался мамин смех. Я стащила из комода шёлковое постельное белье и обмоталась в простыню, представляя, что на мне самое красивое платье, какое только может быть у принцессы.

– Мама, – крикнула я тогда, спускаясь в гостиную. – Смотри, какое у меня платье.

Мама, до этого обнимающаяся со своим новым парнем, метнула на меня гневный взгляд. Этого было достаточно, чтобы я поняла, что нужно уходить, иначе мне не поздоровится. На самом деле, мой скорый уход никак мне не помог.

Мать разбудила меня поздно ночью. От неё пахло чужими духами и алкоголем.

– Разве я не говорила, чтобы ты не путалась у меня под ногами? Разве я не предупреждала тебя? – спросила она у меня, а я не могла понять, в чём настолько провинилась.

Мне было шесть, и только за то, что я спустилась вниз во время её встречи с мужчиной, мать прижгла мне руку раскалённым утюгом. Шрам на ладони остался со мной навсегда, как и та боль, что распиливала моё детское сердце на части.

Я долго смотрю на свою руку, потираю шрам и думаю. Я мечтаю прожить совсем другую жизнь. Жизнь без потерь, страданий и мук выбора – продолжать отрицать существование родной матери или, наконец-то, принять её.

Я беру в руки трубку и дрожащими пальцами набираю номер.

– Шерил, – произношу я, – ты хотела встречи?

Когда мы договариваемся о времени и месте, я спешу бросить трубку, и ещё долго думаю о том, что так и не смогла назвать её мамой.

Читать фрагменты других книг