Дизайнер обложки Олеся Топоркова

Корректор Людмила Романова

ISBN 978-5-0055-2502-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Тэтфилд, Западный Йоркшир, Англия, 1810 год

Ослепительная молния расколола небесный свод и выхватила из ночной темноты двоих крепко сложенных мужчин, несущих длинный осиновый ящик – неаккуратный и сколоченный в большой спешке. Тропинка, извилистая и размокшая от дождя, уходила все дальше в лес. Ноги путников то и дело проваливались в глубокие лужи, грязь хлюпала под подошвами их сапог, но мужчины не обращали на это внимания. Тот, что постарше, шел впереди, глядел прямо и держался уверенно, хоть лицо его и выражало крайнюю степень недовольства. Второй же, молодой и щуплый, семенил сзади, вцепившись в край ящика, и боязливо оглядывался по сторонам. Когда очередная вспышка распорола небо, он вздрогнул и зашептал молитву.

Восемнадцатилетний Олли Строуд был сыном обувщика. Два года назад он окончил церковно-приходскую школу в соседней деревне, а после устроился разнорабочим в мэрию и очень этим гордился. В городке с населением в четыре сотни жителей попасть в такое место считалось престижным.

Его спутником был Джереми Уиллерс, первый помощник градоначальника – человек спокойный и с безупречной репутацией. Работу свою он выполнял на совесть, умел держать язык за зубами, но мог ли добропорядочный Уиллерс знать, что именно последнее качество заведет его среди ночи в лесную чащу, куда даже днем мало кто рисковал соваться?

– Закопать в самой глуши, да так, чтобы никто не нашел. – Градоначальник бросил на стол увесистый мешочек, внутри которого звякнули монеты.

Уже давно стемнело, работники мэрии разошлись по домам, а улицы погрузились в темноту и тишину. Лишь в окне кабинета мистера Тарлетона дрожал мутный свет тлеющих в камине поленьев.

– А что родня? – спросил тогда Джереми, игнорируя набитый шиллингами мешочек.

Не то чтобы деньги его не волновали – скорее наоборот, но требование градоначальника было делом опасным, незаконным, да и чего уж там говорить, просто безбожным.

– А то сам не знаешь, что нет у нее никого, – огрызнулся он. – А ежели чего, сам все улажу. Сказано тебе: закопать проклятую ведьму. Вот и делай, что велено.

Впервые на своей памяти Джереми видел Тарлетона в таком состоянии. Градоначальник имел репутацию человека хладнокровного и рассудительного, но сейчас выглядел не на шутку встревоженным и даже испуганным. С чего бы это? Неужто он, джентльмен с юридическим образованием, бывший военный, верит в местные байки?

– А ее дом? – Джереми не унимался. – Что будет с ним?

– Если платят, вопросов не задают, – рявкнул Тарлетон, раздувая ноздри.

Казалось, еще чуть-чуть и из них повалит раскаленный пар.

– Слыхал такую мудрость?

Джереми молча кивнул. Выбора не было. Откажешься – погонят, как старую собаку, а ему еще жену и детей кормить.

– Вот и славно. – Тарлетон довольно сложил руки на груди. – А сейчас бери задаток, а как закончите, выдам остальное.

Наконец, зайдя в самую чащу, мужчины остановились под мертвым, наполовину сгнившим дубом.

– Думаю, можно и здесь, – выдохнул Джереми.

Жители Тэтфилда обходили эти места стороной. Старый дуб в городе именовали Деревом висельника, и какие только страшилки о нем не рассказывали! Джереми в подобную чепуху не верил, но признавал, что местечко это недоброе.

Он взялся за лопату и принялся копать могилу. Стоявший рядом Олли то и дело косился на гроб.

– Заколачивай пока. – Джереми, отбросил в сторону очередную порцию мокрой земли.

Олли достал инструменты и уже собрался было вбить первый гвоздь, как вдруг Джереми оставил лопату, подошел к гробу, отодвинул крышку и посветил внутрь керосиновой лампой.

– Вы чего?! – с неподдельным ужасом вскрикнул Олли.

Джереми не обратил на него внимания. Он должен был это увидеть. Внутри гроба без всякой обивки и убранства лежала молодая женщина, одетая в грязную нижнюю сорочку, ту самую, в которой ее и нашли. Растрепанные иссиня-черные волосы слиплись от грязи, лицо было перепачкано сажей и искажено посмертной гримасой боли. Но даже при всем этом холодные руки смерти не справились с красотой покойницы, которую в городке считали ведьмой. Джереми наклонился ближе.

– Заколачивайте! – в отчаянии закричал Олли, точно боялся, что покойница вот-вот схватит Джереми за горло и утащит с собой прямо в ад.

Когда с погребением было закончено, Олли воткнул в землю наскоро сделанный крест.

– Провались же ты в преисподнюю, чертова ведьма! – выдохнул Олли и перекрестился.

Очередной раскат грома разорвал ночную тишину, и черные небеса на миг озарила яркая вспышка молнии, ударившей в дерево неподалеку. Мужчины вздрогнули и переглянулись. По лесной опушке стелился густой туман и в свете керосиновой лампы приобретал зловещие очертания.

– Уходить надо, мистер Уиллерс. – Олли огляделся по сторонам и вытер мокрое от дождя лицо. – Свою работенку мы сделали, а теперь мэр пусть отдаст нам оставшееся.

Он выдернул из земли лопату.

– Как думаешь, она сама или… – Джереми покосился на свежую могилу.

Олли боязливо огляделся:

– Поди, сам дьявол пришел за своей слугой.

Они собрались уходить и двинулись в сторону тропы, ведущей из леса в город, когда Олли, опомнившись, начал искать что-то в карманах жилета из овчины.

– Ну, что еще? – проворчал Джереми, которому не терпелось скорее оказаться дома и забыть происходящее как страшный сон.

– Чуть не забыл, – словно не слыша его, проговорил самому себе Олли, – сейчас, сейчас… Где же это у меня было?

Наконец он достал из внутреннего кармана грязный папирусный сверток. Внутри оказался венок из чесночных головок и склянка с прозрачной жидкостью.

Бормоча под нос не то молитву, не то заклинание, Олли повесил венок на кособокий крест из пары осиновых веток, связанных бечевкой, а содержимое флакона разлил по холмику земли под ним.

– Это еще зачем? – удивился Джереми.

Олли усмехнулся.

– Вот пусть теперь попробует вылезти наружу!

Джереми покачал головой. Идиот да и только. Весь в папашу.

Прихватив лопаты и керосиновую лампу, мужчины зашагали по направлению к городу.

Очередная вспышка молнии озарила покосившийся крест, но миг спустя тьма вновь поглотила его.

Глава 1

Лондон, 1919 год

Молодая женщина в синем дорожном пальто стояла у края платформы, наблюдая, как грузчики заносят в вагон ее чемоданы. Темные, отдающие медью волосы, выбились из-под промокшей шляпки, вопреки моде украшенной одной только атласной лентой с поникшим от дождя бантом. В широко распахнутых карих глазах читалась паника, странным образом сочетающаяся с непоколебимой уверенностью.

Станция тонула в клубах паровозного дыма, сновали пассажиры, носильщики и вокзальные побирушки, стучали колеса тележек для багажа. Рядом прошел молодой мужчина в военной форме и случайно задел девушку плечом.

– Простите, мисс, – извинился он.

Она посмотрела на него и вздрогнула – всего на мгновение краем глаза Анна приняла его за другого. Сердце пропустило удар, а потом болезненно сжалось. Сколько еще она будет искать его в толпе, видеть знакомые черты в каждом военном? Когда это кончится и кончится ли вообще?

Бросив в ответ скомканное «все в порядке», Анна поспешила уйти.

Здравый смысл бился в истерике, размахивал сигнальной ракетой и ругался, как пьяный матрос. Сердце бешено колотилось о ребра – казалось, что еще секунда и оно проломит грудную клетку.

– Миссис Дафф, – стюард, видя состояние пассажирки, осторожно коснулся ее плеча, – ваш багаж уже в поезде.

Шел дождь, и пальто ее промокло, а зонт Анна оставила в прихожей.

– Ступайте в вагон, – она даже не взглянула в его сторону, – и приготовьте мне чай, я буду через несколько минут.

«Что я делаю? Что же я делаю?» – стучало в висках. Еще оставалось время, еще не поздно остановить это безумие и вернуться домой, принять ванну, налить стакан вина и, собравшись с мыслями, расставить все по местам. Анна повернулась к манящему теплом и светом залу ожидания. Нет! Если решилась, надо идти до конца. Одна только мысль о возвращении в пустой особняк, где из каждого угла смотрит прошлое, внушала ужас. В четырех стенах она точно сойдет с ума. Анна вздохнула и мысленно приказала себе собраться. Уильям не простил бы ей этой слабости. Она не хотела сдаваться, не имела права. Анна хотела жить, даже если сейчас не видела в этом никакого смысла.

Над перроном раздался третий и последний свисток. Пора. Анна еще раз обернулась, напоследок окинула взглядом пеструю толпу, которой не было до нее дела, и уверенно поднялась в вагон.

***

«…Теперь-то вы от меня не сбежите, леди Хасли!»

Он кружит ее на руках в опасной близости от края воды. Солнце застит глаза.

«…Властью, данной мне Святой Церковью, объявляю вас мужем и женой».

Кольцо матери Уильяма скользит по тонкому пальцу Анны, словно делалось специально для нее.

«Один… Два… Три… Улыбка!»

Уличный фотограф подает им знак, Анна тянется к мужу, чтобы поцеловать, но не успевает — вспышка ослепляет ее.

Уильям хватает ее на руки, и они смеются.

…Солнечные блики играют на стенках бокалов. Ледяное шампанское щекочет горло.

«За нас!»

Лодка задается на бок, и несколько капель падают на кружевные перчатки и розовую атласную юбку. Анна вскрикивает и смеется.

…Оркестр на набережной играет венский вальс, и музыка растворяется в объятиях окутанной бархатом майской ночи французской столицы. Занавеси открытой веранды ресторана колышутся от легкого ветра.

«Пришла телеграмма от подрядчика, – Уильям держит руку Анны, – с отделкой дома закончено. В спальне повесили голубые шторы, как ты и хотела».

…Сквер Ковент-Гардена залит солнечным светом, шуршит на деревьях прозрачная листва, слышится плеск воды. Они сидят на берегу пруда, и босые ноги Анны утопают в густой изумрудной траве.

…Поезд набирает ход, и она бежит, пытается успеть за ним, до последнего не отпускает руку Уильяма, тянущуюся к ней/протянутую к ней/… из окна. Ловит каждый взмах его ресниц, запечатывает в памяти. Состав ускоряется, и она, тяжело дыша, стоит на платформе среди других запыхавшихся и заплаканных женщин.

…Дождь. Туман.

Грохот выстрелов, брань командира и хлюпанье грязи под подошвами сапог. Окровавленные руки путаются в колючей проволоке, безуспешно пытаясь починить сорванное заграждение.

Выстрел.

Вода в луже окрашивается багряным.

Неподвижное, испачканное в грязи и крови лицо смотрит в небо.

Холодеющая рука намертво сжимает медальон с портретом.

…В ее ушах по-прежнему играет венский вальс.

Анна открыла глаза. За окном тянулся лес, окутанный сизым туманом. Чай в фарфоровой чашке давно остыл, и на поверхности уже блестела тонкая радужная пленка. В вагоне первого класса было жарко, и стекла запотели. Из соседнего купе доносились обрывки разговоров, то и дело прерываемые громким пьяным смехом. Кто-то прошел по коридору, остановился прямо напротив двери и открыл окно. Должно быть, военный, подумала Анна – звук шагов был четким, ритмичным, словно отбивал дробь. Через несколько секунд в купе проник запах табачного дыма, и, подумав, Анна тоже достала из ридикюля серебряный портсигар с выбитыми на нем инициалами W. D. Работа медсестры в полевом госпитале так или иначе накладывала отпечаток на каждого, и в случае Анны этим отпечатком оказалось пристрастие к табаку.

Мама, как и следовало ожидать, крайне не одобряла эту пагубную привычку, как и то, что через два года после начала войны Анна сделалась добровольцем Красного Креста.

– Ты испортишь свои прекрасные руки! – возмущалась тогда леди Хасли. – Будто не знаешь, что это визитная карточка добропорядочной леди!

Порой Анне казалось, что мать живет в каком-то своем идеализированном мире, и временами завидовала ее способности не замечать того, что происходило вокруг. Война казалась Беатрис чем-то далеким, и даже когда пришло известие о смерти ее племянника, кузена Анны, она так и не осознала масштабов катастрофы. Она, конечно, оплакивала Эммета, в котором не чаяла души, но его гибель виделась ей их личной, семейной трагедией. Может, причиной этому было то, что племянник скончался не от вражеской пули, а от пневмонии – грипп свалил его сразу, как он попал на фронт, и ни в одном сражении Эммет так и не поучаствовал. Анна, хоть ей и было стыдно за эти мысли, радовалась, что кузен тихо умер на больничной койке, не успев вкусить ужасов окопной жизни. Он почти не испытывал боли, его тело не изорвало в клочья осколками снаряда, не сожрали язвы от вечной сырости и не вспорол вражеский штык.

Анна до сих пор помнила тот день, когда в последний раз пыталась вразумить Эммета не бросать обучение в Оксфорде или хотя бы закончить учебный год. Они стояли на балконе ее дома и наблюдали, как рота новобранцев бодро марширует вдоль тротуара.

– Хорошенькое дело, – Эммет засмеялся, – моя сестра едет на фронт медсестрой, а я, значит, буду торчать за книгами.

– Да, но твоя сестра уже получила диплом, – напомнила Анна, понимая, впрочем, что отговорить Эммета не получится.

Тогда она и сама еще не могла знать, что ждет ее впереди, но оставаться дома, зная, что ее муж сражается где-то там, рискуя в любой момент угодить под пулю, было невыносимо.

В следующий понедельник после этого разговора Эммет уехал во Францию, а через месяц его мать получила письмо с известием о его смерти.

Два года спустя, стоило Анне прийти в себя, как на нее обрушился новый удар. Всего за шесть месяцев до объявления перемирия в бою под Кьеврешеном погиб ее муж.

– Не плачь, милая. Война будет короткой: ты и не заметишь, как все кончится. Скорее всего, я даже на фронт не попаду.

Она закрыла глаза и перенеслась в сентябрьское утро на вокзале Паддингтон. Было еще по-летнему жарко, и в воздухе пахло пылью и нагретым железом. Вокруг царила суматоха – солдаты в новенькой, еще не видавшей ни одного сражения форме, нарядно одетые женщины, провожающие своих мужей, братьев и сыновей, еще не знающие о том, какой ад ждет их впереди. Очень скоро эти мальчишки будут сидеть под дождем в окопах, падать под градом пуль, кашлять кровью от ядовитого газа, выплевывая собственные легкие, а к их родным полетят короткие и страшные письма: «Убит в сражении». Но в четырнадцатом году война казалась развлечением, и агитаторы, что отбирали добровольцев, обещали мальчишкам почет и вечную славу. «Англия будет гордиться вами! Вашему поколению выпал шанс поучаствовать в Великом Деле! Кто, если не вы?»

И где оно сейчас, это поколение? Лежит в братских могилах, разбросанных по всей Европе – без цветов и памяти, точно и не жили на свете.

Но Уильям, в отличие от многих, понимал, на что идет, и обманывал жену, говоря, что война будет недолгой и скоро он вернется домой. Анна поняла это, но слишком поздно. Таким уж человеком был ее Уилл – не мог оставаться в стороне, отсиживаясь в тылу. Он не искал славы, но не боялся и смерти.

«А меня? Меня ты оставить не боялся?

Когда пришло письмо с вестью о его смерти, она уже вернулась в Лондон – мама заболела и нужно было присматривать за ней.

Уильяма похоронили где-то там же, под Кьеврешеном, и Анна ни разу не была на его могиле. Через два месяца, ровно в тот день, когда было объявлено о перемирии, она получила его форму: грязную, с остатками засохшей крови и дырками от пуль. Беатрис тогда упала в обморок, Анна же не проронила ни слезинки. Застыла, как жена Лота, и не могла оторвать взгляд от жуткой бесформенной кучи на столе.

Долгими вечерами и ночами она утешала посеревшую от горя миссис Дафф, свою свекровь, отвечала на бесконечные письма и телеграммы с соболезнованиями, принимала посетителей, выслушивая одни и те же ничего не значащие слова. И только в короткие минуты одиночества могла дать волю слезам. Сидела, забившись в угол, обхватив колени, как одинокий испуганный ребенок.

Единственное, что спасало ее от безумия, – работа. Она всегда мечтала писать, сколько себя помнила, а три года назад в ее жизни произошло настоящее чудо – издательство «Хорнер и сыновья» приняло в печать «Пустошь», мистическую историю, написанную в традициях готического романа. Отличительной чертой этой и двух последующих книг стало то, что в финале Анна неизменно развенчивала любые мифы о потустороннем мире и вмешательстве иных сил в жизнь людей – в итоге получались своего рода детективные истории с торжеством разума над предрассудками в конце.

Уильям одобрял и поощрял увлечение жены, вопреки общественному мнению, не видя в этом ничего предосудительного.

Она не бросила это занятие и после его смерти. Работа над третьей по счету книгой помогала отвлечься, не упасть с головой в черную бездну отчаяния, когда казалось, что все уже потеряно. Возможно, ей следовало написать что-то светлое, дать себе самой надежду на лучшее, но Анна не могла. Да и читатели, что знали ее как «призрачного» автора, вряд ли бы оценили фривольный любовный роман.

Затушив сигарету, Анна посмотрела в окно купе. Неужели она и вправду сделала это? Поезд мчал ее в неизвестность, и она могла лишь догадываться о том, что ждет ее впереди.

Читать фрагменты других книг