1. ПЯТНА ЧУЖИХ ПОЗОЛОТ

Двухсотый

Бегом. Сначала вверх-вниз по пересеченной, при полном боевом: наперевес родимый АК-74 с ночным и снайперским, ручные осколочные и РГД-5. Ночью, вслепую, наугад. Напрямик – вброд, лесом, буреломом. Насилу… Потом по населенному. Гражданских никого – мертво кругом. Голо, грязно, промозгло и ветрено. Многоэтажные, блочные, панельные – все одинаково черные, слепые, покореженные.

Внезапно возле котельной – бабах – противопехотная! И тут же: сзади, сверху, сбоку – отовсюду – скорострельными крупнокалиберными. Кучно, шквально, бронебойными, разрывными. Из подствольных, ручных и станковых, из минометных. Вмиг оглохшие, ослепшие – все врассыпную, по жилым, подвальным…

Тихо. Теперь они измором, снайперскими нас, поодиночке… заживо на медленном… Глупо как. Ведь молодой, здоровый… «В живых бы…»

Где-то сбоку, с контрольно-пропускного, свой противотанковый СПГ-9, родной, – одиночными… Прицельно вроде бы, а все едино – наугад. Боевыми, а будто вхолостую – попусту. Нестерпимо, невыносимо, душно, нескончаемо. Сзади взводный благим русским матерным – штабных: «Четырнадцатый восьмому! Твою мать! …у железнодорожного! Тут у меня „двухсотых“ и „трехсотых“ до х..!» Ответное – механически, глухо и неразборчиво: «Четырнадцатый! Я восьмой! …близко мотострелковая! …вокруг вас заградительный… …круговую… …подбит… …расстреляны! …полностью разбиты…»

Пока темно – тяжело, мало-помалу, на четвереньках, на карачках, еле-еле, ползком. Сообща – по двое, по трое, мелкими перебежками. Наконец, бегом. Вдруг – больно адово! Наповал, навзничь! Сквозное… Ярко-алая… Холодно, страшно, больно, бело, светло, тихо… насмерть.

Яворский

Олег Яворский, он же Несвит, открыл глаза, в которых еще отражался сон, где Несвита убили. Нет, все в действительности было, разумеется, не так. Не палили из подствольных и убивали его, Яворского, не в спину, не навылет, не шальной, а одиночными из семьдесят четвертого. И главное не как, а кто. Но этого Яворский ни одной живой душе не открывал. Всем говорил: мол, угодил в засаду, помню, как упал, а дальше ничего не помню.

Теперь он тяжело и ватно встал с дивана. У Несвита, привыкшего спать где угодно, хоть на земле, хоть на бетоне, на кожаном диване затекали мышцы, выдубленная, окрашенная кожа за ночь прилипала, прирастала к нему, как своя. Босые ступни шлепнули о мрамор пола, тошно теплый, гретый электричеством. Спросонья Несвит был разморен, вял и тошен сам себе от радиаторной жары и духоты стеклопакетов. Зеркало отразило мятую похмельную физиономию: лет сорок восемь вместо тридцати шести положенных. А на щеке-то – ба-ба-ба! – что это там? Складки дивана отпечатались точь-в-точь как цевье семьдесят четвертого. И это здесь, в гостиной подмосковного особняка, где не нашлось бы ничего опаснее тяжелой пепельницы. Похоже, вырвавшись из сна, он возвратился к жизни все-таки не полностью, и где-то в его теле содержалась брешь, через которую просачивалась чертовщина с того света.

Яворский ненавидел особняк и враждовал с ним. «Умный дом» был слишком умным. Казалось, тот, как Мойдодыр, вот-вот заговорит с Олегом человечьим голосом, выбранит за неполное служебное и за прогулы по физподготовке, погонит кросс бежать. Яворскому не нравилось, что дом включает свет везде, куда бы ни зашел Олег, и выключает тотчас за его спиной. Однажды Несвит отыскал главный рубильник, обесточил домов ум, чтобы весь вечер оставаться в темноте (подстать своему прозвищу – ни отсвета, ни огонька) и есть холодную тушенку из консервной банки итальянской вилкой Calegaro. Особняк показывал Олегу все его, Яворского, несовершенство: всеми амальгамами, гладким мрамором, зеркальным хромом отражал. Дом вопрошал: как можно здесь ходить небритым, с перегаром? Когда бы мог, Олег начистил бы физиономию здешнему домовому, как двоечники бьют отличника за гаражами – чтобы не слишком отличался. Но вместо этого Яворский должен был, наоборот, присматривать за домом. А дом присматривал за Несвитом глазками камер.

Еще не так давно Яворский вольно ездил по столичным улицам на инкассаторском авто, в броннике, с боевым оружием (пусть и служебным, пусть со сниженными характеристиками, но все же) – как рыба в воде. И Москва текла ему под колеса снежной слякотью, дымами, солью реагентов, сумерками и огнями стоп-сигналов. И все бы хорошо, но кончилась лицензия, и привязался к Несвиту психолог из комиссии, вопросы задавал и карточки показывал, мол: кто здесь лишний – кактус или кот? Яворский закипал, но сдерживался и терпел, а док сшил дело, и Несвита уволили по псих-профнепригодности. И кем стал без оружия? Нулем без палочки. Хотел дать в морду доктору, вернулся в центр медкомиссий, но не нашел врача: они ж, собаки, в белом, чтобы лучше камуфлировать на фоне белых стен, как та бажовская девчушка, что в малахит оделась, встала подле малахитовой стены да и растаяла.

Так, дважды комиссованный, кем только он ни подрабатывал – и физруком, и вышибалой, и автоинструктором, даже коллектором, но долго не держался, слишком был непримиримый, вспыльчивый, чуть что – адью, и дверь с ноги, с петель. Так бы и мыкался, да позвонил однополчанин, друг по взводу, и попросил сменить его, пока тот на больничной койке, пожить в особняке охранником. Благо, хозяева давно катаются по Таям и Маврикиям, и даже если смотрят камерами по сети за домом, то не различат подмены.

Так Несвит оказался в Подмосковье, в закрытом, как военный городок, поселке, где было абсолютно тихо и бело, безжизненно, как под сошедшей с гор снежной лавиной.

Жизнь в барском доме развращала. Несмотря на ежеутреннее свое во дворе «упал-отжался», Олег скоро подернулся жирком, забросил бриться каждый день и даже мылся с неохотой. Стал пить по вечерам, чтобы не тронуться рассудком от безлюдья, от золотого дурновкусия хором и темно-синей снежной тишины за окнами, какую разве что синичий скрип прорезывал. От безысходности он даже стал читать, впервые после школьных лет. У Маяковского прочел самое дельное: «Земля, дай исцелую твою лысеющую голову лохмотьями губ моих в пятнах чужих позолот…» И часто повторял эти слова, чужую позолоту сплевывая с губ, как шелуху от семечек. Хотя под ноги Несвиту ложились миллионы, отвердевшие в мраморе Имперадор и пальмовом паркете, роскошь особняка казалась бутафорской. Олег даже гадал: что здесь вообще можно украсть? С дачных участков тащат алюминиевые ложки, примуса, а здесь что брать – лепнину, мебель, витражи? И жизнь в особняке – плебейская пародия на аристократизм – была тесна ему, давила золотыми прутьями на ребра.

Только под вечер, когда гасло в темных комнатах лепное вычурное золото, а вместо него розовели за окном стволы берез на бирюзовом небе, когда синие тени заливали двор, а сам Олег вливал в себя, банку за банкой, пиво, только тогда Яворский ненадолго примирялся с домом. Чтобы с утра возненавидеть наново и с новой силой. Однако стоило признать, что ничего дальнейшего бы не случилось, если бы не особняк. Разве решился бы Олег везти мальчишку в съемную свою квартиру, где за тонкими панельками был различим каждый соседский шорох?

Лекс

Несвит увидел его в ранних, светлых еще сумерках Кузнецкого, где фонари медленно разгорались слабосильным фиолетовым огнем.

В тот день Яворскому опять звонил товарищ из больницы, залежавшийся, сказал, что нужно отогнать хозяйское авто на сервис. Олег вывел из стойла лексус – вороной, лоснящийся, и тронул в белокаменную. Лекс шел на автомате сам, как помнивший дорогу иноходец, Несвит чуть понукал его акселератором, чуть правил, чуть придерживал на поворотах двухполосной трассы, лесом отороченной, но в целом чувствовал, будто не он ведет авто, но самого его везут – помыть, почистить, приодеть, здоровье, может быть, поправить. А на Кузнецком встали в пробке.

Олег смотрел перед собой, не глядя ни на что в отдельности, покуда не заметил пацанов-подростков, что вились на тротуаре и меж припаркованных машин, порой заглядывая в окна к тем, кто поминутно трогался и тормозил, не шибко продвигаясь. Такие парни в пробках предлагают вымыть стекла или продают что-нибудь импульсного спроса. Но эти – нет. С этими что-то было не в порядке. Олег смотрел, а все не мог понять, чем занимаются. Слишком уж вызывающе одетые, легко, не по погоде, вычурно. Мысли его пошли мешаться с грязью по привычке человека, навидавшегося всякого в столице: забили стрелку и кого-то ждут – устроить «темную»? клянчат на выпивку? толкают наркоту? Но если наркоту – отчего здесь, а не, традиционно, у «героев Плевны»?

Когда Лекс поравнялся с пацанвой, Яворский приспустил чадру тонированного стекла. К нему, впрочем, не подходили. Но тут один из пацанов, постарше и, должно быть, главный, гуртовавший подопечных, присвистнул: «Э, Циан!» – махнул рукой призывно, и к нему на тротуар с самой стремнины вынырнул мальчишка лет двенадцати. Худой и белобрысый, чуть не альбинос. На пошлой длинной челке одна прядь крашена в бирюзовый. Под черной курткой майка с синей надписью «Cyan». Лицо сосредоточенное, белое.

Это лицо Яворский никогда бы не забыл. И, право же, до этого момента Несвит не подозревал, что мстителен, а тут вся кровь всей кровной мести всех народов мира бросилась Олегу в голову. Несвит морзянкой просигналил: «точка, точка, точка». Старшой, сутулый долговязый малый, кинул взгляд через плечо и затрусил к нему. Согнулся над опущенным стеклом. Не удивился, увидав на кожаном сиденье Несвита в китайской парке на синтепоновом пуху. Кивнул, сощурившись: чего тебе? Вблизи лицо у него оказалось оспинное, в рытвинах, как вспаханная целина.

– Чем промышляете? – спросил Олег.

И парень зачастил, не глядя на Яворского, глазами обегая улицу, готовый, если что, дать знак своим, чтоб врассыпную все, по подворотням:

– Хромовые яловые сапоги четыреста, молоток триста пятьдесят, катушка две семьсот, пеленка тыща двести…

Несвит не перебивал его, хотя и любопытно было, что за яловые сапоги. Пока старшой озвучивал шифровку прейскуранта, Яворский рылся в бардачке в чужих барских вещах чужими будто бы руками. Должны же были где-то отыскаться сигареты, думал он. Прикуриватель есть, а сигарет нет, как так? Несусветность. Несвитность… Нашел, в конце концов, какие-то девчоночьи с ментолом. Ну хоть не те, что тонкие, со спичку, и на том спасибо. Поднес к лицу отщелкнувший прикуриватель и подумал, глядя на каленую спираль: такой удобно лоб клеймить. Еще подумал, что хорошая идея – про клеймить каленым.

Оспинный между тем закончил свой речитатив и ждал. Несвит дыхнул дымком:

– А этот ваш… Циан, почем он будет?

Парень опять не удивился, но еще сильней сощурился, губы поджал, задвигал ими вправо-влево, будто оспины задумали сменить насиженные щеки. Сказал:

– Договоримся. Заезжай через неделю.

Яворский попытал его еще: как часто здесь бывают, полным ли составом, и, удовлетворясь ответами, вдавил кнопку стеклоподъемника и тронул дальше по Кузнецкому, покуда, искривившись, тот не скрыл от него предприимчивую молодежь. Кровь от лица отхлынула, и, как ментол гортань, сердце приятно холодила будущая месть.

Читать фрагменты других книг