© Аркадий Застырец, 2017
ISBN 978-5-4483-8225-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
ЗИМ
Двоюродный дедушка был молодым,Когда подарил мне машину —Железный, открытый по-маршальски ЗИМ,Стекло впереди, и в резинуНадёжную каждого был колесаСо звёздочкой обод засажен.К рожденью такие вот, брат, чудеса —Подарок и тяжек, и важен.Его иногда я решительно брал,С движком десятицилиндровым,Колёсами в пол, разгонял и пускалС басовым пугающим рёвом…Он мчал, сокрушить радиатор грозя,Чугунный такой, в серебрянке.Под полом соседи кричали: «НельзяПо комнате ездить на танке!»И бабушка ЗИМ отбирала и в шкаф,Заказанный мне, запирала.И жизнь его, в миг тишину разодрав,На месяцы там замирала…Все знали о том, что когда-нибудь ЗИМИсчезнет из этого мира,И больше парада не примет над нимЛетящий носитель мундира.И правда, однажды его не нашёлЯ в верхнем шкафу покорённом —ЗИМ вылетел в ту же трубу, что и столИ стулья, и лампа в зелёном.А как же иначе? Но мне одномуТогда же предсказано было,Что ЗИМу ещё суждено моему —Взреви, лошадиная сила! —На площадь рассветную в блеске живомПроехать – фанфары и слава! —И я буду в ЗИМе сидеть за рулём,А ты – в белом кителе справа.
БлаговещениеВ саду, верней, в конце садовом,Где реже старая трава,Еще не выданная словом,Калитка скрипнула едва.И точно шёпотом песочным,И в жаркий полдень полуночным,Как строчкой, тропкой пронеслисьШаги, шаги, легчайший бриз.И сердце, замерев сначала, —Нет-нет, он не был Ей знаком,Какой-то юноша с цветком —Больней и глубже застучало.Он вымолвил. В ответ ОнаС непониманием гляделаИ на стрелу веретенаОвчинку светлую вертелаПод кровом сетчатых теней.Он повторил с кивком и взмахомИ преклонил, охвачен страхом,Колени и главу пред Ней.Ни светлого кольца, где темя,Ни крыльев за худой спиной…Неслышно развернулось время,Как на пружине заводной.
В саду, верней, в конце садовом,Где реже старая трава,Еще не выданная словом,Калитка скрипнула едва.
И точно шёпотом песочным,И в жаркий полдень полуночным,Как строчкой, тропкой пронеслисьШаги, шаги, легчайший бриз.
И сердце, замерев сначала, —Нет-нет, он не был Ей знаком,Какой-то юноша с цветком —Больней и глубже застучало.
Он вымолвил. В ответ ОнаС непониманием гляделаИ на стрелу веретенаОвчинку светлую вертела
Под кровом сетчатых теней.Он повторил с кивком и взмахомИ преклонил, охвачен страхом,Колени и главу пред Ней.
Ни светлого кольца, где темя,Ни крыльев за худой спиной…Неслышно развернулось время,Как на пружине заводной.
К радостиВсё к радости, ты помни это друг!Всё к воскресенью, воздуху и свету.Не важно – Холмогоры, Бранденбург…Мы едем в понедельник или в среду.Всё к радости! Бетховен не был глух.И Моцарта бессмертные моторыИспанка лихорадила, как пухИюньских тополей сгорает скорый.Всё к радости! Таков уж оборот,И в слякоти мучительной дорогиТеряется находкам дивным счёт,И солнцам ослепительным в итоге.Важнее, чем за что и где болит, —Кто там на берегу в цветочном платьеПод проливным пронзительным стоитИ ждёт, простив, принять тебя в объятье.
Всё к радости, ты помни это друг!Всё к воскресенью, воздуху и свету.Не важно – Холмогоры, Бранденбург…Мы едем в понедельник или в среду.
Всё к радости! Бетховен не был глух.И Моцарта бессмертные моторыИспанка лихорадила, как пухИюньских тополей сгорает скорый.
Всё к радости! Таков уж оборот,И в слякоти мучительной дорогиТеряется находкам дивным счёт,И солнцам ослепительным в итоге.
Важнее, чем за что и где болит, —Кто там на берегу в цветочном платьеПод проливным пронзительным стоитИ ждёт, простив, принять тебя в объятье.
Царь горыВ царя горы до одури, до жараПод шубою от пят до головы —И в снег упасть, и – где ты, где ты, Лара? —Почувствовать гуденье тетивы.Опять зима и чёрная цигейка,Лежи, дыши с устатку подо тьмой,Где звёзды на морозе светят клейко,Как на подъездной ручке шар стальной.Лежи, гляди, в созвездий паутинеЧитая то, чего на карте нет —То стрекозу, то пляшущих в камине,То ставший на дыбы велосипед…А то усни и в погребе кошмараСвой дом ищи по хрупким этажам,Не находя. И – где ты, где ты, Лара?За встретиться с тобой я всё отдам.
В царя горы до одури, до жараПод шубою от пят до головы —И в снег упасть, и – где ты, где ты, Лара? —Почувствовать гуденье тетивы.
Опять зима и чёрная цигейка,Лежи, дыши с устатку подо тьмой,Где звёзды на морозе светят клейко,Как на подъездной ручке шар стальной.
Лежи, гляди, в созвездий паутинеЧитая то, чего на карте нет —То стрекозу, то пляшущих в камине,То ставший на дыбы велосипед…
А то усни и в погребе кошмараСвой дом ищи по хрупким этажам,Не находя. И – где ты, где ты, Лара?За встретиться с тобой я всё отдам.
ДиатрибаЧто значит верить до конца,Дойдя до дня шестого,Не ради красного словцаИли ловца иного?Достанет ли тебе тогда,Извилинами скорый,Врождённых навыков трудаНад матрицей и спорой?Как прежде, будешь ворошитьНевидимые силы?Не прекратишь плести и шитьНад свежестью могилы?Не забоишься окунутьНе в ауру и прану —В холодной сукровицы сутьПо локоть и не спьяну?Не тереби нательный крест!Не три свой глаз скоромный!Арс лонга, вита брэвис эстИ – как там? опыт тёмный?
Что значит верить до конца,Дойдя до дня шестого,Не ради красного словцаИли ловца иного?
Достанет ли тебе тогда,Извилинами скорый,Врождённых навыков трудаНад матрицей и спорой?
Как прежде, будешь ворошитьНевидимые силы?Не прекратишь плести и шитьНад свежестью могилы?
Не забоишься окунутьНе в ауру и прану —В холодной сукровицы сутьПо локоть и не спьяну?
Не тереби нательный крест!Не три свой глаз скоромный!Арс лонга, вита брэвис эстИ – как там? опыт тёмный?
Именины сердцаАлый галстук спозаранку,Золотой значок на грудь,С красной кисточкой испанкуНа макушку не забудь!Мы идём парадом в мае,А потом на ВИЗ, в кино —Без билета на трамваеНынче нам разрешено.Года два еще до встречи —Врежет ливнем по стеклу…Слава, утро! Слава, вечер!Я всему пою хвалу.Слава слуху! Слава глазу!Слава с Лениным рублю!Даже издали ни разу —Всё равно тебя люблю.
Алый галстук спозаранку,Золотой значок на грудь,С красной кисточкой испанкуНа макушку не забудь!
Мы идём парадом в мае,А потом на ВИЗ, в кино —Без билета на трамваеНынче нам разрешено.
Года два еще до встречи —Врежет ливнем по стеклу…Слава, утро! Слава, вечер!Я всему пою хвалу.
Слава слуху! Слава глазу!Слава с Лениным рублю!Даже издали ни разу —Всё равно тебя люблю.
СказкаВ четыре-ноль-восемьПроснулся во мнеВъезжающий в осеньНа белом коне,Влетающий снегом,Гудящий в трубу,Излеченный бегомС дождями на лбу.Живущий не даром,Спешащий не зряНа волке поджаромСквозь лес октября,И лугом, и в гору,Яге вопреки,В бодрящую поруВдоль бурной реки(Напрасна другая,Безъядна змея) —К тебе, дорогаяЦаревна моя.
В четыре-ноль-восемьПроснулся во мнеВъезжающий в осеньНа белом коне,Влетающий снегом,Гудящий в трубу,Излеченный бегомС дождями на лбу.Живущий не даром,Спешащий не зряНа волке поджаромСквозь лес октября,И лугом, и в гору,Яге вопреки,В бодрящую поруВдоль бурной реки(Напрасна другая,Безъядна змея) —К тебе, дорогаяЦаревна моя.
ДомЭто мой дом, Эйкейтрина, вон там, за углом.Весь-то не мой он, а только каморка на третьем.Собственность следом за —помнишь ещё? – лихолетьемВ руки сама мне упала сквозь века разлом.Это мой дом, Эйкейтрина! Мой маленький дом,Угол тепла и земных треволнений могила.Я покажу тебе – там, за фламандским холстом —Вход в подземелье. Не бойся, держись за перила.Так, Эйкейтрина, ровнее и выше фонарь!Можно и спеть, если песенка наша не спета.Крысы боятся бродячего белого света.Вдарим по крысам и светом и песней, как встарь!Мох и трава на поверхности тайного люка —В лес полуночный моё подземелье ведёт,Тихо теперь – умоляю, ни света, ни звука,Узеньким лазом и ощупью нежной, как крот.Мы полюбуемся медленным лунным закатом —Разве луна не глядит загоревшимся льдом?Там, в облаках, Эйкейтрина, в просторе разъятомМожет, и ты себе выстроишь маленький дом.
Это мой дом, Эйкейтрина, вон там, за углом.Весь-то не мой он, а только каморка на третьем.Собственность следом за —помнишь ещё? – лихолетьемВ руки сама мне упала сквозь века разлом.
Это мой дом, Эйкейтрина! Мой маленький дом,Угол тепла и земных треволнений могила.Я покажу тебе – там, за фламандским холстом —Вход в подземелье. Не бойся, держись за перила.
Так, Эйкейтрина, ровнее и выше фонарь!Можно и спеть, если песенка наша не спета.Крысы боятся бродячего белого света.Вдарим по крысам и светом и песней, как встарь!
Мох и трава на поверхности тайного люка —В лес полуночный моё подземелье ведёт,Тихо теперь – умоляю, ни света, ни звука,Узеньким лазом и ощупью нежной, как крот.
Мы полюбуемся медленным лунным закатом —Разве луна не глядит загоревшимся льдом?Там, в облаках, Эйкейтрина, в просторе разъятомМожет, и ты себе выстроишь маленький дом.
АтакаНа вечно-зелёном по склону горыВ огне золочёном съезжают шары,Сосульки и птицы, морковь и арбуз,Садовая тачка из тоненьких бус.Горящие свечи и яблочный лёдПоют и трещат, продвигаясь вперёд.Цветы в зеркалах, в переплёте альбомИ лебедь зимы на стекле голубом.А в небе над ними зашёл на таранИз бисера с гарусом яркий биплан.А выше Небес – не смотрите туда —Волхвам указала дорогу звезда.
На вечно-зелёном по склону горыВ огне золочёном съезжают шары,Сосульки и птицы, морковь и арбуз,Садовая тачка из тоненьких бус.
Горящие свечи и яблочный лёдПоют и трещат, продвигаясь вперёд.Цветы в зеркалах, в переплёте альбомИ лебедь зимы на стекле голубом.
А в небе над ними зашёл на таранИз бисера с гарусом яркий биплан.А выше Небес – не смотрите туда —Волхвам указала дорогу звезда.
Выходной (Museum III)На рассвете все взрослые спят…За окном – ни морозного дыма,Ни дождя две недели подряд,И несчастья идут себе мимо.Под ногами линолеум – шарк!Спят, и всё тут, намёков не слышат,Глубоко всей полуночью дышат…Обещали вчера в зоопарк…В тридцать третий скучающий разРазберу дорогие подарки —Разложу в целлофановый марки,Вставлю клоуну выпавший глаз.К не желающим раньше вставатьПритулюсь – я же худенький! – с краюИ давай – о животных мечтать,В полудрёме шагая по Раю.Вижу зебру, жирафа, слона,Первый раз – у воды бегемота…Здесь и слова-то нету «война»И любви лишь бывает охота.Притяжение горькой землиШаг за шагом теряет значенье,С облаками плывут корабли,Где высокого ветра теченье.Вот уже высота подо мной,Я в пернатой лечу веренице…Но не в смысле, что это мне снится —Просто день наступил выходной.
На рассвете все взрослые спят…За окном – ни морозного дыма,Ни дождя две недели подряд,И несчастья идут себе мимо.
Под ногами линолеум – шарк!Спят, и всё тут, намёков не слышат,Глубоко всей полуночью дышат…Обещали вчера в зоопарк…
В тридцать третий скучающий разРазберу дорогие подарки —Разложу в целлофановый марки,Вставлю клоуну выпавший глаз.
К не желающим раньше вставатьПритулюсь – я же худенький! – с краюИ давай – о животных мечтать,В полудрёме шагая по Раю.
Вижу зебру, жирафа, слона,Первый раз – у воды бегемота…Здесь и слова-то нету «война»И любви лишь бывает охота.
Притяжение горькой землиШаг за шагом теряет значенье,С облаками плывут корабли,Где высокого ветра теченье.
Вот уже высота подо мной,Я в пернатой лечу веренице…Но не в смысле, что это мне снится —Просто день наступил выходной.
ЦиркачкаПлатье алое легко,Мака летнего алей,Ноги – в чёрное трико,Ни морщинок, ни щелей.А сама седа, как лунь,Непокорная глава —Это женщина июнь,Это женщина сперва.Омут глаза – тёмный жад.Глянет раз – и всё, завал.Ею кинут, акробатИз-под купола упал.Укротитель АнатольТоже до смерти любил,Загляделся – и изволь:Тигром насмерть сожран был.И когда она идётПо опилкам и ковру —Возбуждается народ,Как фламинго поутру.На трапеции верхомВзмоет мигом в горний план,А оттуда – прямикомКак в огне аэроплан.Как же было не сгореть —Если в жилах керосин?Не от гриппа ж умеретьВ день праправнука крестин!Скатерть зимняя бела,Простыни во сне белей,На поверхности столаТак легла, что не пролей.
Платье алое легко,Мака летнего алей,Ноги – в чёрное трико,Ни морщинок, ни щелей.
А сама седа, как лунь,Непокорная глава —Это женщина июнь,Это женщина сперва.
Омут глаза – тёмный жад.Глянет раз – и всё, завал.Ею кинут, акробатИз-под купола упал.
Укротитель АнатольТоже до смерти любил,Загляделся – и изволь:Тигром насмерть сожран был.
И когда она идётПо опилкам и ковру —Возбуждается народ,Как фламинго поутру.
На трапеции верхомВзмоет мигом в горний план,А оттуда – прямикомКак в огне аэроплан.
Как же было не сгореть —Если в жилах керосин?Не от гриппа ж умеретьВ день праправнука крестин!
Скатерть зимняя бела,Простыни во сне белей,На поверхности столаТак легла, что не пролей.
Городское каприччоФронтонных муз печальные белилаСмывало на зелёное дождём,Как будто Дездемона умолилаОтелло погодить с его судом,Но изменить, увы, уже не в силахТечения, смывающего путь,И вечер пил в погашенных белилахГлухими фонарями света суть.И в городе, весной легко одетом,Тьма коротка, смешна и не страшна,Поскольку рядом опера с балетом —Вечор на всю катушку дотемна.По мокрым доскам в пляс полунагиеПускались девы, сбросив тайный вес,И – что скрывать! – их прелести тугиеВнушали юным жгучий интерес.Как музыка в сердца влюблённых влезла?Я просто изумлён, а не виню…Все ждали коды, шумного разъездаИ тишины, венчающей возню.Все ждали жизни быстрого продленья,За тактом такт, от сих и до сих пор,Как в музыке – биений повторенья,Как в опере: чуть что – вступает хор.Все ждали счастья, радостных сюрпризов,Шампанского, букетов и даров…Не голубями ж засранных карнизовИ суками загаженных дворов!
Фронтонных муз печальные белилаСмывало на зелёное дождём,Как будто Дездемона умолилаОтелло погодить с его судом,
Но изменить, увы, уже не в силахТечения, смывающего путь,И вечер пил в погашенных белилахГлухими фонарями света суть.
И в городе, весной легко одетом,Тьма коротка, смешна и не страшна,Поскольку рядом опера с балетом —Вечор на всю катушку дотемна.
По мокрым доскам в пляс полунагиеПускались девы, сбросив тайный вес,И – что скрывать! – их прелести тугиеВнушали юным жгучий интерес.
Как музыка в сердца влюблённых влезла?Я просто изумлён, а не виню…Все ждали коды, шумного разъездаИ тишины, венчающей возню.
Все ждали жизни быстрого продленья,За тактом такт, от сих и до сих пор,Как в музыке – биений повторенья,Как в опере: чуть что – вступает хор.
Все ждали счастья, радостных сюрпризов,Шампанского, букетов и даров…Не голубями ж засранных карнизовИ суками загаженных дворов!
Белый кительНе люблю Жюль-Верна, что ты, что ты! —Намусолив книжицу в руке —За его широты и долготыНа плохом французском языке,За его фальшивые маршруты,По лекалу циркулем расчётДо секунды выверен, и – тьфу ты! —Видишь, кондор Роберта несёт?Если бы еще не сочинитель,Что «А ну-ка, песню нам пропой»,И не капитанский белый кительВ крабах и капусте золотой,Я совсем забил бы на Жюль-Верна,Не взошёл вовеки бы на бортТам, где Немо тёмная каверна —Тайной лодки выдуманный порт.Не искал бы глазом в небе СпасаБросив диким жемчуг и коралл…И топор поди из-под компасаДо сих пор бы сдуру не убрал.
Не люблю Жюль-Верна, что ты, что ты! —Намусолив книжицу в руке —За его широты и долготыНа плохом французском языке,
За его фальшивые маршруты,По лекалу циркулем расчётДо секунды выверен, и – тьфу ты! —Видишь, кондор Роберта несёт?
Если бы еще не сочинитель,Что «А ну-ка, песню нам пропой»,И не капитанский белый кительВ крабах и капусте золотой,
Я совсем забил бы на Жюль-Верна,Не взошёл вовеки бы на бортТам, где Немо тёмная каверна —Тайной лодки выдуманный порт.
Не искал бы глазом в небе СпасаБросив диким жемчуг и коралл…И топор поди из-под компасаДо сих пор бы сдуру не убрал.
ВозвращениеЯ опять в мою вернулся школу,И на грязной лестнице какой-тоЧёрного заваленного входа,Где мышами пахнет и хранятсяТранспаранты с Лениным и МарксомИ наверно курят все тайком,Директриса с карими глазамиМне в любви нечаянно призналась.«Я скучаю», – так она сказала,Со слезами глядя на меня.И наверно б кинулась в объятья,Распаляя тщетную надежду,Если бы не рядом ученица,Подбородок маленький задрав……………………………………Школа, школа! Вечные руины!Туалет – как скалы в океане,Тучи пыли, груды безобразий,И всё время что-нибудь на снос…Непрерывный сбор металлолома,И навек забыты в раздевалкеВарежки, висят на батарее…Умирает старый трудовик.Там в портфеле блёклые тетрадиИ дневник в учительской краснухе,Там столы в разнузданном граффити,Застеклённый с глобусом скелет.А ещё развинченный частичноМикроскоп, как печь – большой и белый.Не вписался вовремя, не нужен,А в моё-то время был король.
Я опять в мою вернулся школу,И на грязной лестнице какой-тоЧёрного заваленного входа,Где мышами пахнет и хранятсяТранспаранты с Лениным и МарксомИ наверно курят все тайком,Директриса с карими глазамиМне в любви нечаянно призналась.«Я скучаю», – так она сказала,Со слезами глядя на меня.И наверно б кинулась в объятья,Распаляя тщетную надежду,Если бы не рядом ученица,Подбородок маленький задрав……………………………………Школа, школа! Вечные руины!Туалет – как скалы в океане,Тучи пыли, груды безобразий,И всё время что-нибудь на снос…Непрерывный сбор металлолома,И навек забыты в раздевалкеВарежки, висят на батарее…Умирает старый трудовик.Там в портфеле блёклые тетрадиИ дневник в учительской краснухе,Там столы в разнузданном граффити,Застеклённый с глобусом скелет.А ещё развинченный частичноМикроскоп, как печь – большой и белый.Не вписался вовремя, не нужен,А в моё-то время был король.
День дождяКакое счастье – день дождя!Зонтов упругая вампука;Ловец теней сетями звука,У стен – поток, не погодя,И, под водой вращая светВ своих неутомимых спицах,Без никого велосипедЛетит, не падая, как птица.Всё по-прохладному светло,Жасмин не требует полива,Двор мокрым цветом занесло,Черёмуха – не то что слива,Но – сладкой горечью дыша —Она – до лета нам наградаИ так по-русски хороша,Что лучше, кажется, не надо.
Какое счастье – день дождя!Зонтов упругая вампука;Ловец теней сетями звука,У стен – поток, не погодя,
И, под водой вращая светВ своих неутомимых спицах,Без никого велосипедЛетит, не падая, как птица.
Всё по-прохладному светло,Жасмин не требует полива,Двор мокрым цветом занесло,Черёмуха – не то что слива,
Но – сладкой горечью дыша —Она – до лета нам наградаИ так по-русски хороша,Что лучше, кажется, не надо.
«Сколько существ обитает в твоём океане?..»Сколько существ обитает в твоём океане?В десять томов уместится ли их каталог?Можешь пометить на бегло набросанном планеКаждого зверя пещеру, гнездо, уголок?В храме любви не одна золотая колонна.Это я понял наверное в детском саду.Даже наивное чистое сердце не склонноВсё представлять как покрытую снегом гряду.Сколько в тебе нераскрывшихся летом бутонов?Жёлтых и красных, с неровно-бордовой каймой,Белых тюльпанов и иссиня-чёрных пионов…Кто из них твой и который единственно мой?Мало ли платья скрывают твои гардеробы?Лифов и юбок, жакетов, ажурных чулок…Что ты носила во время прилежной учёбы?Что надевала на ритмики первый урок?В тысячу лет невозможно твои переулкиВсе осмотреть, а ещё тупики и дворы,Или в часах сосчитать шестерёнки и втулки,Съехав под утро на утлой фанере с горы.
Сколько существ обитает в твоём океане?В десять томов уместится ли их каталог?Можешь пометить на бегло набросанном планеКаждого зверя пещеру, гнездо, уголок?
В храме любви не одна золотая колонна.Это я понял наверное в детском саду.Даже наивное чистое сердце не склонноВсё представлять как покрытую снегом гряду.
Сколько в тебе нераскрывшихся летом бутонов?Жёлтых и красных, с неровно-бордовой каймой,Белых тюльпанов и иссиня-чёрных пионов…Кто из них твой и который единственно мой?
Мало ли платья скрывают твои гардеробы?Лифов и юбок, жакетов, ажурных чулок…Что ты носила во время прилежной учёбы?Что надевала на ритмики первый урок?
В тысячу лет невозможно твои переулкиВсе осмотреть, а ещё тупики и дворы,Или в часах сосчитать шестерёнки и втулки,Съехав под утро на утлой фанере с горы.
Страницаиз27
СкороКнижный режим