Сны Аделаиды

© Евграф Жданко, 2023

ISBN 978-5-4490-2289-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Поэмы

Запахи. (физиологический триптих)

Запахи, запахи, тени вчерашние,
Запахи-слепки с минувшего дня;
Сладкие, гадкие, милые, страшные,
Призрачным прошлым дурманят меня.

Картина первая

Апрельский вечер над селом смежает вежды,
Закат багровый проводив за горизонт,
И чудный купол в блёстках искорок надежды
Над миром дольним раскрывается, как зонт.
Прохладой веет от земли, ещё хранящей
В ложбинках с талою водой последний снег,
Но полон воздух уж той свежести пьянящей,
Что предвещает первый тоненький побег.
Белёсый дым, как скатерть, стелется повсюду,
Напоминая Млечной россыпи туман,
Воображения похожий на причуду, —
Туманной памяти белёсый океан.
Костры дымят во всех соседних огородах,
Сжирает пламя с аппетитом старый хлам:
Всё, что копилось в сараюшках год от года,
Свой век «вещественный», чадя, кончает там.
И я, мальчонка в старой латаной куртчонке
(такой, каким не быть мне больше наяву),
Шарашусь по двору, похожий на зайчонка,
И жгу сухую прошлогоднюю траву.
Мне десять лет, я чист, как белая страница
Тетрадки школьной, хоть к рукам пристала грязь,
И в саже рожица, и вечно нос сочится,
И на болячке над губой желтеет мазь.
Какое счастье для меня , былого, – того
Возиться с пакли клоком, смоченным смолой,
Огонь направить с одного конца, с другого,
Раздуть пожар иль притоптать его ногой.
Мальчишка милый может целыми часами
Смотреть с серьёзным выражением лица
Его безоблачно-невинными глазами
На то, что гибнет, возрождаясь без конца.
Стеблей пожухлых, бледных тесные сплетенья
Сгорают с треском, как заветная мечта;
В огне, не знающем ни слёз, ни сожаленья,
В прах превращаясь, исчезает красота.
И вслед за нею по крупице исчезают
Очарование ребячьей простоты
И чистота, а на их месте проступают
Совсем иные – грубошёрстные черты.
• • • • • • • • • •
Исчезло всё, лишь запах дыма как-то чудом
Остался в памяти, и больше ничего…
Белёсый дым, который стелется повсюду,
Родной до боли запах детства моего.

Картина вторая

Горбатый скрепер с тупорылою кабиной,
Взревев надсадно, завернул за поворот;
Так Змей-Горыныч в песне сказочной, былинной
Трёхглавой тучей отправляется в полёт.
И долго в воздухе стоял особый запах —
Мотора дизельного едкой гари дух;
Сквозь чёрный дым летел и оседал на знаках
Дорожных белый-белый тополиный пух.
Мне этот запах вновь напомнил о чужбине,
О мутном времени казённого житья,
О двух годах, прошедших в пошлости, рутине,
Зубовном скрежете страдающего «я».
• • • • • • • • • •
Субботний день, пехотный полк в версте от Чешки, ¹
Весенним залитый моравским солнцем парк, ²
Тщедушной травкой прорастающие плешки,
Металл, лоснящийся от масла, точно карп.
Мотострелковый полк готовится к проверке: ³
Все что-то красят, пилят, бьют, метут, трясут,
Шлифуют, штопают, стригут, снимают мерки,
Куда-то что-то, увязав в тюки, несут.
В углу, у бокса, что прогнившею громадой
С дырявой крышей прислонился к ПМП, ⁴
Солдат-механик с непечатною руладой
Заводит час безрезультатно БМП. ⁵
Стартёр визжит, жужжит, а толку никакого:
Аккумулятор сел? Забился БЦН? ⁶
А может, кабель заменить на целый, новый?
…Молчит движок, хоть кровь ручьём пускай из вен!
Снимает грязный шлемофон механик с матом,
Из люка ловко выбирается на свет,
Идёт к соседней БМП: «Алё, ребята,
Шнура для «внешнего» у вас, случайно, нет?». ⁷
Нашёлся шнур, машины им соединили
В одну простую электрическую цепь…
Минута-две, и дружно, враз замолотили
В цилиндрах поршни, как в руках умелых цеп.
Слезоточивой и удушливой завесой
Окутал всё вокруг машины чёрный смог,
Настолько тяжкий, что от собственного веса
Подняться выше, в небо, он уже не мог.

Картина третья

Слова любви уйдут, подобно каплям влаги,
Сквозь лет зернистый очищающий песок,
Оставив тихо на листе простой бумаги
Десяток грустных, обрамлённых рифмой строк.
Слова любви – минутный всплеск слепого чувства,
Как и минутная иллюзия весны,
Минутный слепок с грёз минутного искусства,
Минутный голос среди вечной тишины.
Как только сказаны, они свой смысл теряют
(слова несказанные лишь хранят его);
Но как же всё-таки от них сугробы тают
В душе холодной и не ждущей ничего…
• • • • • • • • • •
Она была совсем обычная девчонка:
Лицо приятное, но без особых черт,
Дырявый свитер, старомодная юбчонка —
Всё заурядно, как надорванный конверт.
В толпе студийной краснощёкой молодёжи ⁸
Она росла, как бледный, слабенький цветок,
Не выделяясь ни здоровым цветом кожи,
Ни стройной порослью прямых и тонких ног.
Увы, единственным, что резко отличало
Её от стайки артистической подруг,
Был запах лошади, который источала
Одежда в сгибах плечевых девичьих рук.
Перегоревший, застарелый запах пота,
Намёк на деятельность скрытую желёз,
Настолько сильный, что ломилась в глотку рвота,
Бил то и дело в мой брезгливый, нежный нос.
Кто знает, может, я бы так и не заметил
Её простого и неброского лица,
Когда бы случай ненадолго не приветил
И не согрел бы наши бедные сердца…
• • • • • • • • • •
В тот вечер в студии мы красили поделки:
Вовсю готовились к премьере. Шум и смех
Сопровождали наши полупосиделки.
Все предвкушали неминуемый успех.
Я, как и все, в тот вечер искренне смеялся,
Загнав привычный сплин на дно души своей;
Ко всем девчатам, как репейный цвет, цеплялся
И, наконец, устав, уселся рядом с . ней
• • • • • • • • • •
Лицо, похожее на тусклый день осенний,
На мозглый воздух, весь пронизанный дождём;
Во взгляде капли нет тепла – ожесточенье,
Неслышный стон, глухая боль застыли в нём.
В стекляшках глаз её холодных отразились
Моё безверие, мой измождённый дух…
Вопрос, ответ, ещё вопрос – разговорились,
И что молчало как-то высказалось вслух.
Немая скорбь, в груди носимая глубоко,
Вдруг поднялась со дна безудержной волной.
И стало нам не так на свете одиноко
У края бездны нашей жизни сволочной.
• • • • • • • • • •
Я знал: ничем, увы, не кончится в двух душах
Минутной нежности болезненный прилив,
Ибо реальность и безверие задушат
Своей железною рукой любой порыв.
Но я хотел любить, натура умоляла:
Тепла, хоть капельку отрадного тепла!
Всё существо от одиночества устало,
И сердце стало холодней куска стекла.
Вот так же самка, как её приходят сроки,
Слезами давится: хоть сдохнуть, но рожать!
А невозможность всё высасывает соки,
И всё приходится всю жизнь чего-то ждать…
• • • • • • • • • •
Я ей писал в стихах о том, что дух мятежный
Наружу просится из плотского гнезда,
О том, как свет свой шлёт мне иллюзорно-нежный
Порой вечерней одинокая звезда.
Я ей писал, что мы две капли, обречённых
На неслияние безжалостной судьбой, —
Два существа, несчастных, бедных и никчёмных,
С отяжелевшей от досады головой.
Она читала их без тени восхищенья,
Скупые строки тех безрадостных стихов,
И обнажала на какое-то мгновенье
В награду жёлтый ряд прокуренных зубов.
И только раз её глаза огнём блеснули,
Всю чистоту продемонстрировав свою, —
Когда мои ей губы на ухо шепнули:
«Наташенька, я… я тебя люблю».
О Боже, как же детски, трогательно-мило
Она уткнулась носом-кнопкой мне в плечо
И недоверчиво, чуть слышно попросила:
«Ещё, пожалуйста, скажи, ещё, ещё…».
• • • • • • • • • •
Остыв, уходит сквозь песок по капле влага,
Звучат слова, в звучанье том теряя смысл.
Но сохранит в безмолвье строк скупых бумага
Минутным чувством нежно тронутую мысль.
Мираж поблёк, исчез, пропал за поворотом;
Он не вернётся, как ни плачь, как ни зови.
И только в памяти живёт тот запах пота
Как символ слёз несостоявшейся любви.
***
Запахи, запахи, болью живущие
Где-то на дне в подсознанье моём,
Грустью о чём-то мне душу гнетущие,
Грустью-тоской неизвестно о чём.
Запахи, запахи ветреным вечером,
В утреннем свете грядущего дня
Мучат меня невозможною встречею,
Призрачным прошлым дурманят меня.
4 – 15 апреля, 1988
г. Омск

Примечания

Русифицированный обиходный вариант названия г. Ческа-Тршебова в Восточно-Чешской области ЧССР, находящийся в употреблении у русскоязычного контингента советского военного поселения. – Е. Ж. ¹ 

 Имеется в виду парк бронетанковой и автомобильной техники войсковой части. – Е. Ж. ²

В Вооружённых Силах СССР дважды в год (весной и осенью) проходят инспекторские проверки боевой готовности. – Е. Ж. ³ 

ПМП – полковой медицинский пункт. – Е. Ж. ⁴ 

 БМП – боевая машина пехоты. – Е. Ж. ⁵

 БЦН – большой центробежный насос двигателя БМП. – Е. Ж. ⁶

 «Внешний» запуск двигателя БМП осуществляется с помощью аккумуляторных батарей другой машины, подсоединяемых специальным кабелем к «незаводящейся» БМП. – Е. Ж. ⁷

 Речь идёт о питомцах театральной студии при Дворце культуры одного из омских заводов. – Е. Ж. ⁸

Хмельная балка

Пролог

«Давай, давай, мотоциклетка!
Трещи, покуда я на взводе,
Покуда ладная соседка
Сидит и ждёт… И в этом роде.
Пускай сорвётся мне навстречу,
Повиснет жёрновом на шее;
А я засосом ей отвечу…
Давай, вези меня скорее!».
Так зоотехник наш совхозный
Спешил с работы на свиданье,
Забыв про всё: про дух навозный,
И про телят, и про собранье,
Куда с отчётом о прививке
Был строго вызван накануне.
Все мысли были о наливке
И разбитной молодке Дуне.
Чух-чух – и встал «конёк» ижевский
В версте от фермы, у оврага.
«Ха-ха, – подумал Василевский
(наш зоотехник), – скиснет брага,
Да и Дуняша…»… Недовольно
Достал ремонтную котомку,
Полез под картер и невольно
Переключился на поломку.
«Что ж, не просили мы о худе,
Да, видно, худо к нам бежало…
Тэк, здесь нормально… Знали б люди,
Когда беда… О! Вишь, зажало…
И тут нам надобны кусачки;
А вот кусачек-то и нету…
Ну, чёрт! Придётся на карачки
Да подтащить поближе к свету».
Уж вечер поздний опустился,
За дальним лесом солнце село;
Наш Василевский притомился,
Однако ж сделал своё дело;
Стерев подтёки на ботинке
Обрывком старого обшлага,
Он по извилистой тропинке
Пошёл к ручью на дне оврага.
Мысль в голове почти уснула,
И ноги стали точно вата.
«Эх, если б тягу не рвануло,
Как раз успел бы до заката;
Теперь  на нервотрёпку», – нарвусь
Подумал наш герой уныло,
Не замечая, что и тропку
И спуск нахоженный размыло.
И тут случилось то, что все мы
Рукой судьбы зовём привычно
(увы! печальной этой темы
не избежать нам, как обычно):
Пётр Василевский оступился
И, по известному закону,
Всей своей массой покатился
Вниз по обрывистому склону…

Глава первая

Вихрь нашей жизни – как позёмка,
Что зимним вечером играет:
Шуршит порывами негромко
И в гребни памяти сметает
Людских судеб, пропахших бытом,
Часов и дней крутую соль.
И глохнут в коконе укрытом
И чей-то вздох, и чья-то боль.
Иное время наступило,
Иные песни зазвучали;
Не всякий вспомнит, как всё было,
Что было после, что вначале…
Кто постарел, а кто и помер,
Другие дети во дворе,
И дом другой, и новый номер.
Лишь лес всё тот же на горе.
Всё так же сплетницы-осины,
Листву по осени роняют;
Всё так же тёмные низины
Ручей петляющий скрывают;
Всё так же эхо отдаётся,
Когда аукнешь наугад,
А вниз по склону тропка вьётся —
Совсем как сорок лет назад.
Что у кого происходило
В те сорок лет, судить не смею;
Кому-то крепко подфартило,
Кому-то – нет, свернули шею;
А кто-то упряжь как собака
Волок упорно день за днём…
Что ж Василевский наш, однако? —
Пора нам вспомнить и о нём.
На дне заросшей котловины,
Меж ив заплаканных стволами,
Седых от клочьев паутины,
В траве, объеденной козлами,
Лежит Петруша, еле дышит,
Как плеть безжизненна рука;
Он ничего ещё не слышит:
Он без сознания пока.
Уж ночь прошла, роса сверкнула
В лучах, пробившихся сквозь кроны,
И небо точно развернуло
Лазурный стяг, и будто стоны
Из-под замшелого завала
Слышны, и что-то говорит
Нам, что опасность миновала…
Наш Пётр очнулся и сидит.
Минута, две, ещё минута…
Виски пульсируют от боли…
Мысль ускользает почему-то,
Во рту горчит и привкус соли…
Всё тело ломит, как на дыбе,
Озноб – нет слов, чтоб передать…
Прильнув щекой к торчащей глыбе,
Пётр попытался всё же встать.
Не тут-то было, ноги-руки
Не очень слушались беднягу;
Превозмогая стойко муки,
Кой-как, хватаясь за корягу,
Он принял положенье «стоя»
И так – ещё минуты две,
Пока мозги от разнобоя
Освобождались в голове.
«Где я и сколько провалялся
В лесу без памяти? И что же?
До Дуни так и не добрался…
Да и работа… Нет, негоже
Так запускать дела в отключке,
Пора скотину прививать.
Не уложусь – начнутся взбучки,
Пойдут стыдить, критиковать…».
Вот так прикинув перспективу,
Пётр Василевский по тропинке
Заохал кверху, к коллективу,
К любимой в общем-то скотинке,
К привычным дням по разнарядке,
Когда решают всё за нас…
Но что-то с сердцем: точно схватки,
Как будто всё в последний раз.
• • • • • • • • • •
В изрядной мере потрясённый
Пред ним открывшейся картиной,
Стоит герой наш и суконный
Картуз снимает с глупой миной
И чешет маковку, желая
Понять, что – правда, что – мираж.
Но в чём же дело, и какая
Картина эта, в чём пассаж?
Где налитыми колосками
Ржаное поле колыхалось —
Пустырь, заросший сорняками,
Хлебов в помине не осталось;
Прогнивших дисков от сцепленья
Скучают груды тут и там;
Цепей разрозненные звенья,
Истлевший тент и прочий хлам…
«Вот так петрушка, снится, что ли?» —
Подумал Петя и трусцою —
Туда-сюда, и в лес, и в поле;
И под кустом, и под сосною
Он мотоцикл свой суетливо
Давай искать, ругаясь вслух.
Но тщетно всё: кругом крапива,
Бурьян высокий да лопух.
«До фермы надо бы хоть пёхом,
Но побыстрее мне добраться,
А там-то все вопросы чохом
Уж как-нибудь, да разрешатся», —
Смекнул Петруша, огляделся
И зашагал во весь опор
Туда, где вроде бы виднелся
Знакомый с детства скотный двор.
• • • • • • • • • •
Каким гнетущим запустеньем
Петрушу встретили постройки,
Что наполнялись оживленьем
Ещё вчера во время дойки:
Лишь развороченные стойла,
Остатки сгнивших половиц
Да два корыта из-под пойла;
На всём помёт мышей и птиц.
В углах – обрывки паутины,
Опоры с признаками тлена;
Кой-где завалы из мякины
И унавоженного сена.
И запах плесени подвальной
Повис в пространстве нежилом —
Как символ смены вех тотальной
И веры, пущенной на слом.
«Ну что ж, пройдёмся до усадьбы,
Посмотрим, там что приключилось.
Эх, что-то тошно, пожевать бы.
А Дуня, видно, не ложилась…».
И, поднимая клубы пыли,
Пётр двинул в сторону холмов,
Чьи склоны густо облепили
С полсотни стареньких домов.
Пустынны улицы посёлка,
Людьми кишевшие, бывало;
Из рощи вырулила тёлка,
Прошла степенно и пропала.
И снова тихо, как в пещере,
И жизнь надолго замерла…
«Коровы есть по крайней мере, —
Петро подумал. – Во дела!».
Покрыв до центра по проулку
С полкилометра расстоянья,
Пётр завершил свою прогулку
У двери каменного зданья,
Что было, помнится, конторой
Совхоза «Ленинский закал»,
Дорожку тайную к которой
С известных пор Петруша знал.
(Его Авдотья счетоводом
Уж с год работала в конторе,
Сводила днём приход с расходом,
По вечерам же пела в хоре;
Не отличалась нравом строгим
И потаскушкою слыла.
Слыла, но всё ж, на зависть многим,
Зазнобой Петиной была.)
…И снова сердцу неуютно,
В груди тревога всколыхнулась;
И наконец догадка смутно
В мозгу усталом шевельнулась:
«А в той ли жизни я очнулся,
И сам я тот ли, что в овраг
Вчера с тропинки навернулся
И ночь провёл среди коряг?..».
Всё говорит о перемене:
И дверь какая-то другая;
Иначе выглядят ступени,
На что-то как бы намекая;
Иная окон расстановка,
И флаг какой-то не такой,
И Ленин как-то так неловко
Стоит с протянутой рукой.
Да и табличка, что при входе,
Способна вызвать удивленье,
Вопрос иль что-то в этом роде,
А может, даже и сомненье:
«АО» и дальше – словно кочки:
«Захламскконсервмясомолпрод».
Прочёл герой наш эти строчки
И встал как пень, разинув рот.
Вот так стоял бы он в печали
И с чувством слабости в коленях,
Когда б шаги не прозвучали
На обвалившихся ступенях:
Мужик седой уж было взялся
За ручку двери, чтоб войти,
Но замер, точно растерялся,
Увидев пропасть на пути.
Седой мужик тот как-то странно
Взглянул на нашего беднягу
(так смотрят все, когда нежданно,
к примеру, влезут в передрягу),
За грудь схватился, будто лихо
Там стало сердцу, и, в косяк
Плечом упёршись, молвил тихо:
«Петь… Вась… Петруха… как же так…».