Иллюстратор Нина Олексюк
© Алексей Олексюк, 2024
© Нина Олексюк, иллюстрации, 2024
ISBN 978-5-4474-5319-0
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Часть 1
«Летний лепет. И явственно светел…»
Летний лепет. И явственно светелДень в окне – и предельно высок.«Дымный ирис» – как верно заметилАлександр Александрович Блок.
Оробев, словно в оранжерее,Где знакомый зевает знаток,Я слежу – всё грустней и нежнее,Как сквозь пальцы уходит в песокВремя…
Первый снегМы были первыми из всех,Но после снегопадаОт нас остался белый смех —Кусок полураспадаЛет в двести – двести пятьдесят,А то и много больше…Был в падшем снеге трупный яд,Как от раздела ПольшиИли развала СССР.Закат сочился кровьюИ умирал на свой манер,Переболевши корью.
Мы были первыми из всех,Но после снегопадаОт нас остался белый смех —Кусок полураспада
Лет в двести – двести пятьдесят,А то и много больше…Был в падшем снеге трупный яд,Как от раздела Польши
Или развала СССР.Закат сочился кровьюИ умирал на свой манер,Переболевши корью.
Гранада. 19 августа 1936 гУ дороги, у той, что ведёт в Альфакар,У оливковой рощи старинной,У Источника Слёз (или Айнадамар)Два могильщика горбили спины.Сладить с чёрствой, как стон, андалусской землёйТрудновато бывает и стали.Пел кузнечик в траве, плыл полуденный зной,Два могильщика молча копали.И окончив свой труд, вместе сели на холмПокурить. «Трёх я знаю убитых.А четвёртый?» – «Поэт». – «Красный?» – «Русский шпион». —«Звали как?» – «Да, кажись, Федерико…»
У дороги, у той, что ведёт в Альфакар,У оливковой рощи старинной,У Источника Слёз (или Айнадамар)Два могильщика горбили спины.
Сладить с чёрствой, как стон, андалусской землёйТрудновато бывает и стали.Пел кузнечик в траве, плыл полуденный зной,Два могильщика молча копали.
И окончив свой труд, вместе сели на холмПокурить. «Трёх я знаю убитых.А четвёртый?» – «Поэт». – «Красный?» – «Русский шпион». —«Звали как?» – «Да, кажись, Федерико…»
ПредгрозьеЯ ещё помню, как пахнет трава,Хоть в Интернете завис и закис,Я лет пятьсот как качаю праваСо скоростью света, как истый марксист.Я закрываю на запах глаза,На запад стекает полуденный зной,К ночи оттуда накатит грозаСо скоростью света – весёлой и злой!Я забываю, как пахнут слова,Хоть и дышу этой книжной трухой:Я, как марксист, посылаю всех на…Со скоростью света – весёлый и злой.
Я ещё помню, как пахнет трава,Хоть в Интернете завис и закис,Я лет пятьсот как качаю праваСо скоростью света, как истый марксист.
Я закрываю на запах глаза,На запад стекает полуденный зной,К ночи оттуда накатит грозаСо скоростью света – весёлой и злой!
Я забываю, как пахнут слова,Хоть и дышу этой книжной трухой:Я, как марксист, посылаю всех на…Со скоростью света – весёлый и злой.
«Да как ты смел поверить в то, что счастье…»Да как ты смел поверить в то, что счастьеЕсть в этом мире для тебя? Глупец!И, всё ж, в душе не ненависть – ненастье.Всему, что есть, положен свой предел.Пусть валит снег. Пусть даль нельзя измерить.И в спину ветер хлёсткий, словно цеп.Пусть минул март. Но как ты смел поверить,Что нет тепла и в мире только лёд?
Да как ты смел поверить в то, что счастьеЕсть в этом мире для тебя? Глупец!И, всё ж, в душе не ненависть – ненастье.Всему, что есть, положен свой предел.
Пусть валит снег. Пусть даль нельзя измерить.И в спину ветер хлёсткий, словно цеп.Пусть минул март. Но как ты смел поверить,Что нет тепла и в мире только лёд?
Разлука 1
Дорога – рок,Чрез дебри – дор:Исход, исток,Где ров да вор,Где сути суд,Где глад да мор,Где соль минутИ горечь ссорВ горсти, как мел(Коль дорог – гол!),Разъезд, раздел,Налог, оболНа дол, на лог,На гордость гор,На дерзость ног,На взор, на вздор,На уст – укор,На трон и тёрн…Путь торный – тор,Путь правый – стёрт.
Дорога – рок,Чрез дебри – дор:Исход, исток,Где ров да вор,Где сути суд,Где глад да мор,Где соль минутИ горечь ссорВ горсти, как мел(Коль дорог – гол!),Разъезд, раздел,Налог, оболНа дол, на лог,На гордость гор,На дерзость ног,На взор, на вздор,На уст – укор,На трон и тёрн…Путь торный – тор,Путь правый – стёрт.
2…Мол, нужно небрежно прощаться:Пока! – и махнул рукой,Пустое – пенять, распинаться,Коль поезд под паром и конь под дугой.Уж лучше слегка рассмеяться:«Держи на прощание „пять“!» —Как трудно легко расставаться,И руки, что души, над бездной разнять…
…Мол, нужно небрежно прощаться:Пока! – и махнул рукой,Пустое – пенять, распинаться,Коль поезд под паром и конь под дугой.
Уж лучше слегка рассмеяться:«Держи на прощание „пять“!» —Как трудно легко расставаться,И руки, что души, над бездной разнять…
В ожидании варваров 1
В те дни Марк Аврелий отрёкся от тронаИ боги покинули вечный Олимп,И ироды славили игры Нерона,И чернь прибивала к Спасителю нимб,И кончилось время, иссякло средь сечи,И варвары в Риме скотину пасли, —Но звёздное небо над нами извечно,Как твердь родной речи и совесть в крови.И солнце восходит опять на востокеКровавым пожаром Цусимы, опятьРождаются дети, как Данте, жестоки,И лезет в пророки настырная ять,И прервано время, пробито картечью,Распалось, как атом, на гамма-лучи,Но звёздное небо над нами извечно,Как твердь родной речи и совесть в крови.Мы вышли на сцену, мы жаждали действа,У нас было слово и музыка, мыСнесли эти стены тоски, фарисейства,Хлебнув полной грудью жестокой весны,И время свернулось, как кровь, как предтечаБезвременья, рынка, рекламы, попсы,Но звёздное небо над нами извечно,Как твердь родной речи и совесть в крови.
В те дни Марк Аврелий отрёкся от тронаИ боги покинули вечный Олимп,И ироды славили игры Нерона,И чернь прибивала к Спасителю нимб,И кончилось время, иссякло средь сечи,И варвары в Риме скотину пасли, —Но звёздное небо над нами извечно,Как твердь родной речи и совесть в крови.
И солнце восходит опять на востокеКровавым пожаром Цусимы, опятьРождаются дети, как Данте, жестоки,И лезет в пророки настырная ять,И прервано время, пробито картечью,Распалось, как атом, на гамма-лучи,Но звёздное небо над нами извечно,Как твердь родной речи и совесть в крови.
Мы вышли на сцену, мы жаждали действа,У нас было слово и музыка, мыСнесли эти стены тоски, фарисейства,Хлебнув полной грудью жестокой весны,И время свернулось, как кровь, как предтечаБезвременья, рынка, рекламы, попсы,Но звёздное небо над нами извечно,Как твердь родной речи и совесть в крови.
2А потом придут вурдалаки,Чтобы в землю зарыть живых.Дайте кость злой голодной собаке,Дайте, суки, закончить стих!Если я промолчу, то кто жеСкажет то, что я должен сказать?Фи, как грубо: ботинком в рожи!Можно рот ведь и жвачкой зажать.Кто жуёт, тому некогда вякать:Не поэзия, а благодать!А на улице дождь и слякоть,И весны ещё ждать и ждать…
А потом придут вурдалаки,Чтобы в землю зарыть живых.Дайте кость злой голодной собаке,Дайте, суки, закончить стих!
Если я промолчу, то кто жеСкажет то, что я должен сказать?Фи, как грубо: ботинком в рожи!Можно рот ведь и жвачкой зажать.
Кто жуёт, тому некогда вякать:Не поэзия, а благодать!А на улице дождь и слякоть,И весны ещё ждать и ждать…
3Маразм крепчал. Мы вышли из подполья.Мы вышли в свет (и сразу же – в тираж).Нас распинали на футбольном поле:Тех – в аут, этих – в лидеры продаж;Пинали так, что пропотели аж.Любовь прошла – завяли помидоры,И дал плоды наследный геморрой.«Пилат был пьян», – решили прокуроры.Чапаев крикнул: «Пустота, прикрой!» —И бросил пить, как подлинный герой.Чем дальше в лес, тем толще партизаны,И сразу ясно кто есть ху из ху.Прибрежный бич пел что-то из «Нирваны»,Забив косяк на эту чепуху…Пока чекист не выдернул чеку.
Маразм крепчал. Мы вышли из подполья.Мы вышли в свет (и сразу же – в тираж).Нас распинали на футбольном поле:Тех – в аут, этих – в лидеры продаж;Пинали так, что пропотели аж.
Любовь прошла – завяли помидоры,И дал плоды наследный геморрой.«Пилат был пьян», – решили прокуроры.Чапаев крикнул: «Пустота, прикрой!» —И бросил пить, как подлинный герой.
Чем дальше в лес, тем толще партизаны,И сразу ясно кто есть ху из ху.Прибрежный бич пел что-то из «Нирваны»,Забив косяк на эту чепуху…Пока чекист не выдернул чеку.
ЭллинистическоеГекзаметром стих написатьнужно много труда и терпенья,Для русского уха звучитон слишком напыщенно, ноВнимают напеву егороссийские грады, селенья,И славное имя Гомеране может быть очернено.Ликуйте же эллины, славьтевсесильного Зевса и Феба.Платон Каратаев в Лицее,пируя с кудрявым юнцом,Танцует сиртаки и пьёт,и плачет: «А так-таки требаЗабацать нам что-то про Трою,чтоб сладить с великим слепцом».
Гекзаметром стих написатьнужно много труда и терпенья,Для русского уха звучитон слишком напыщенно, ноВнимают напеву егороссийские грады, селенья,И славное имя Гомеране может быть очернено.
Ликуйте же эллины, славьтевсесильного Зевса и Феба.Платон Каратаев в Лицее,пируя с кудрявым юнцом,Танцует сиртаки и пьёт,и плачет: «А так-таки требаЗабацать нам что-то про Трою,чтоб сладить с великим слепцом».
ЗакатНине
Даждьбог на нас любуется сквозь щёлку,Прореху в дождевом окладе туч.Святой Колян с котомкой по просёлкуБредёт к реке: в браде – закатный луч.Тобол стоит, застыв янтарным слитком,И телебашня тоненькой иглойУказывает азимут улиткам,Которые летят на водопой.А через мост идут удить ИудаИ Иисус, идут три тыщи лет.Даждь бог же нам уверовать, как в чудо,В осенний дым и предвечерний свет.
Нине
Даждьбог на нас любуется сквозь щёлку,Прореху в дождевом окладе туч.Святой Колян с котомкой по просёлкуБредёт к реке: в браде – закатный луч.
Тобол стоит, застыв янтарным слитком,И телебашня тоненькой иглойУказывает азимут улиткам,Которые летят на водопой.
А через мост идут удить ИудаИ Иисус, идут три тыщи лет.Даждь бог же нам уверовать, как в чудо,В осенний дым и предвечерний свет.
«И будут немота и ночь…»И будут немота и ночь,Метро, гостиница, вокзал, —Как будто я давным-давноИ безнадёжно опоздал:Недосказал, не доказал…Как будто я смотрю кино,Где двое на мосту стоят,Где дождь и в медленной водеОгни вечерние дрожат…Мост Мирабо, река Аят.И снова тишина и тьма,Окно, парадное, портал, —Как будто я смотрю кино,Что сам сто лет назад снимал…Ночь. Опустевший кинозал.
И будут немота и ночь,Метро, гостиница, вокзал, —Как будто я давным-давноИ безнадёжно опоздал:Недосказал, не доказал…
Как будто я смотрю кино,Где двое на мосту стоят,Где дождь и в медленной водеОгни вечерние дрожат…Мост Мирабо, река Аят.
И снова тишина и тьма,Окно, парадное, портал, —Как будто я смотрю кино,Что сам сто лет назад снимал…
Ночь. Опустевший кинозал.
ОблакаОблака надо мной – белый дым,Сносит крышу куда-то на юг.Кто был Богом – стал пеплом седым,Кто был Чёртом – стал просто землёй,Кто был хлебом – стал гольной попсой,Кто был спиртом – стал тенью. А здесьОсыпается совесть трухой,За окном – бесконечный процессПревращения липы в листыИ людей в пустоту общих фраз.В этой гнили живут лишь глисты…Белый дым надо мной – облака.
Облака надо мной – белый дым,Сносит крышу куда-то на юг.Кто был Богом – стал пеплом седым,Кто был Чёртом – стал просто землёй,Кто был хлебом – стал гольной попсой,Кто был спиртом – стал тенью. А здесьОсыпается совесть трухой,За окном – бесконечный процессПревращения липы в листыИ людей в пустоту общих фраз.В этой гнили живут лишь глисты…Белый дым надо мной – облака.
«Фашизм – как трава у пригорка…»Фашизм – как трава у пригорка,Растёт где не след и где след;А рядом – мещанская норка:Диванчик, стаканчик и плед.Фашизм прорастает негромко…Он прочен, а прочее – ломко,Коль прошлое сводят на нетПод звон медных труб и монет.Фашизм – как репейник у взгорка,Растёт из нелепицы лет, —Так молвил однажды поэтС фамилией Гарсиа Лорка.
Фашизм – как трава у пригорка,Растёт где не след и где след;А рядом – мещанская норка:Диванчик, стаканчик и плед.
Фашизм прорастает негромко…Он прочен, а прочее – ломко,Коль прошлое сводят на нетПод звон медных труб и монет.
Фашизм – как репейник у взгорка,Растёт из нелепицы лет, —Так молвил однажды поэтС фамилией Гарсиа Лорка.
Неизвестные факты из биографии Чокана ВалихановаКогда Чокан в Кашгарию пробрался,Чтобы сокрыть свой просвещённый ум,Он лишь едой кашерною питался —Желудком маялся, был мрачен и угрюм.Но хан кашгаров, слывший за нацмена,Окончил Оксфорд, Гарвард, Шаолинь…Чокана он спросил: «Какого хрена?»И тот ответил: «Служба… C’est la vie!»Восточный люд бывает лют во гневе,Восточный ум коварством изощрён.Особенно не любят там евреев,Чокан же был и в этом уличён.Хан повелел зачахшему чухонцу:«Поди в духан и плюнь Чокану в плов,Чихни в лицо и отползай к оконцу…» —«Я понял, босс, не нужно лишних слов!»Чокан погиб от подлых рук наймита.Но жизнь его пример для могикан!Налив кумыс, в степной глуши джигитыПодъемлют тост: «Ты крут, чувак Чокан!»
Когда Чокан в Кашгарию пробрался,Чтобы сокрыть свой просвещённый ум,Он лишь едой кашерною питался —Желудком маялся, был мрачен и угрюм.
Но хан кашгаров, слывший за нацмена,Окончил Оксфорд, Гарвард, Шаолинь…Чокана он спросил: «Какого хрена?»И тот ответил: «Служба… C’est la vie!»
Восточный люд бывает лют во гневе,Восточный ум коварством изощрён.Особенно не любят там евреев,Чокан же был и в этом уличён.
Хан повелел зачахшему чухонцу:«Поди в духан и плюнь Чокану в плов,Чихни в лицо и отползай к оконцу…» —«Я понял, босс, не нужно лишних слов!»
Чокан погиб от подлых рук наймита.Но жизнь его пример для могикан!Налив кумыс, в степной глуши джигитыПодъемлют тост: «Ты крут, чувак Чокан!»
Зуб мудростиАнтону Ли Круковскому?
Не пишут никому полковникиИ чинят что-то там чиновникиЧин-чинарём, чужие сонникиНе досмотрев в такую рань.Поп-звёзды и простые сводникиВ Усолье сводят с солью сольники,А тут бегут с уроков школьникиИ ловят удочкой тарань.И падают под подоконники,Когда таланты и поклонникиНастой столетний льют в отстойникиИ пьёт его любая пьянь.Но мчатся в бой лихие конники:
Антону Ли Круковскому?
Не пишут никому полковникиИ чинят что-то там чиновникиЧин-чинарём, чужие сонникиНе досмотрев в такую рань.
Поп-звёзды и простые сводникиВ Усолье сводят с солью сольники,А тут бегут с уроков школьникиИ ловят удочкой тарань.
И падают под подоконники,Когда таланты и поклонникиНастой столетний льют в отстойникиИ пьёт его любая пьянь.
Но мчатся в бой лихие конники:
Конец ознакомительного фрагмента
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Страницаиз1
СкороКнижный режим