VIII
Настало опять воскресенье. После обеда Петр Иванович сидел в кабинете, читая книгу.
Вошла кухарка с письмом.
– Мальчишка принес, ответа дожидается!
Орлицкий быстро разорвал конверт. Письмо было от Лизы писавшей, что ей необходимо видеть Петра Ивановича по очень важному делу. Просила, если он может, приехать к пяти часам в Потемкинский сад, или же, в крайнем случае, принять ее, в эти же часы, у себя. Уверяла, что более десяти минут не пробудет…
Сначала Петр Иванович хотел оставить письмо без ответа. Что ей нужно от него? И что теперь между ними может быть общего?
Но нахлынуло что-то, внутри таившееся… встал милый образ… вспомнилась улыбка…
Взял почтовый лист с целью написать что-нибудь уклончивое, но рука бессознательно вывела: «приезжайте!». И, когда увидел, что написал, решил, что так, значить, и должно быть…
Запечатал конверт. Отдал кухарке.
Стало опять тихо в квартире, но бушевало все в груди податного инспектора. Не мог Петр Иванович больше сидеть на одном месте, вскочил и нервными шагами заходил по кабинету. Ходил, а сам прислушивался: не гремят ли дрожки… не слышно ли шагов по тротуару…
Стал думать: что может она говорить, и что должен он ответить… Решил быть вежливым, но холодным.
В передней задребезжал звонок… Всколыхнулось сердце Петра Ивановича, хотел броситься навстречу. Но удержался, взял себя в руки и стал ждать.
Слышал знакомые, мелкие шаги, приближающиеся к двери.
Услышал стук:
– Можно?
– Пожалуйста!
В дверях показалась Лиза. Она была в скромном сером платье, такой же шляпке без цветов… Лицо было спокойное, полное решимости… Прошла в глубину кабинета и села.
– Я вас не задержу? Мне очень нужно с вами поговорить! Я буду коротка и откровенна! После того воскресенья, вы перестали со мной встречаться и вы, конечно, по своему, были правы… Но для меня этот разрыв был очень тяжел!
Орлицкий пожал плечами.
– Да, да… тяжел! – продолжала Лиза, воодушевляясь и немного нервничая. – И не потому, что я любила бы вас… нет… нет… я вас не люблю так, как бы вам, может, и хотелось… Я вас люблю хорошей, чистой любовью, как брата… как друга! А «той» любовью я люблю другого человека… вам неизвестного, да и никому неизвестного!
Голос её дрогнул. Она вынула платок и смахнула слезы.
– Вы совершенно не похожи на тех, с которыми я все время встречаюсь! Вы хороший… чуткий человек, и вот почему мне больно, что вы… именно вы… плохо обо мне думаете! А что вы думаете плохо, я теперь не сомневаюсь!
Орлицкий смутился. Солгать он был не в силах.
Я долго разбиралась: почему вы не хотите со мной встречаться? Ведь, Штейн вам ничего не мог рассказать – он никогда ничего не рассказывает! И только сегодня утром… я встретила на проспекте бурбона-полковника. Он увязался за мной и похвастался, что все вам на днях рассказал!
Петр Иванович кивнул головой. Она стала теребить платок.
– Вот видите… значит, это правда! Тем более я должна была с вами увидеться! Я не могу, чтобы вы плохо обо мне думали! Я не хочу этого… не хочу!
И вдруг стала плакать, тихо, вздрагивая плечами… Петр Иванович вскочил и бросился к ней. Стал успокаивать. Но она не слушала и твердила сквозь слезы:
– Нет, нет… я гадкая, но не настолько… чтобы вы… именно вы… меня презирали!.. Пусть другие меня презирают… Но вы… Вы единственный который отнесся ко мне не только, как к женщине… вы заглянули мне в душу! И вам я должна сказать все… все!
– Дорогая Елизавета Афанасьевна… да вы успокойтесь!
– Я уже успокоилась! Так слушайте! Я не знаю, что говорил вам полковник, но он, по-видимому, говорил правду… Да… я такая… я езжу с ними по ресторанам… гостиницам… я торгую собой! Если хотите я… проститутка… но… не ради похоти или распущенности, а ради денег, которые мне нужны сейчас… страшно нужны! Погодите… погодите, не смотрите на меня с таким ужасом! Да… деньги, и только деньги! В них все мое спасение… мое счастье… мой покой… его жизнь! У меня есть жених… Он теперь там… у себя на родине… Мы любим друг друга еще с детства… И я собираю эти деньги, чтобы спасти его от позора и тюрьмы. Он служит кассиром в банке и совершил растрату. Он не виноват: его обманул товарищ по гимназии, взявший у него под расписку три тысячи рублей и уверивший в том, что он богат и возвратит их через месяц, как только утвердится в правах наследства, но он нагло лгал: он оказался страстным игроком, без всяких средств и рассчитывал только на выигрыш. Вот его расписка, по которой он не уплатил деньги и скрылся.
Вынула из ридикюля сложенную бумажку и подала Петру Ивановичу. Расписка была нотариальная.
– Вот уже около года мой жених тщательно скрывает растрату, но наступит время отчета и его неминуемо постигнет кара. Живя в этом городе, я обманываю и его. Я пишу ему, что нахожусь у близких мне родных, которые обещали для его спасения продать свой дом, но еще нет покупателя. Почти тысяча рублей у меня скоплена, осталось теперь немного… Вот почему я торгую собой! – неожиданно гордо подняла она голову. – Пусть это – моя голгофа, но я иду по ней безропотно, спасая от позора человека.
Наступила жуткая тишина. Лиза уже снова опустила голову и сидела понурясь, перебирая пальцами бахрому платка… И очнулась, почувствовав, как взяли её руку и молча, почтительно поцеловали.
Перед ней стоял Петр Иванович.
IX
Через несколько дней Лиза уезжала навсегда, на север. Ее провожал Петр Иванович, давший девушке необходимые деньги.
Лиза стояла на площадке и, когда поезд тронулся, долго махала платком податному инспектору… А тот шел несколько секунд рядом с уходящим вагоном, а затем отстал и стал смотреть влажными глазами на буфера последнего вагона, открывавшего Орлицкому бесконечную ленту рельсов, каменных зданий и клубок дыма, оставшегося от паровоза…