Лесгород. Она

Пролог

В доме было множество зеркал. Старинные, в резных рамах с позолотой, и современные зеркала украшали здесь стены и даже потолки. Женщина, лет сорока, остановилась в прихожей, взглянула в одно из них, чтобы поправить макияж. Было темно, она не включила свет, а щёлкнула зажигалкой.

Он наблюдал: тёплый свет от пламени освещал в зеркале её голубые глаза, яркую помаду на узких губах, потом, скользнул по стройной фигуре с головы до ног.

Она распахнула дверь, шагнула за порог, но той же минутой вернулась.

– Костя! – крикнула она в пустоту огромной прихожей.

Он уже сидел у камина, бросал обрывки бумаги в огонь. Она прошагала в гостиную, стуча каблуками о паркет.

– Что? – удивился он.

– Завтра меня не будет. Если что, отцу скажешь, уехала на семинары.

Перед уходом она коснулась его лица, провела ладонью по волосам и поцеловала в щёку.

Она не была плохой матерью. Она делала то, что положено – без особых эмоций. Может, поэтому и он был равнодушным, хотя ничего страшного в его детстве не случалось – ничего такого, что показывают в фильмах. Ушёл отец и только. Отец был красивым мужчиной, сына знать не хотел, а мать любила его не больше, чем напоминание об этом мужчине.

Он был рад, что она уехала на свои семинары. Он издалека смотрел на себя в зеркало, смотрел сквозь полумрак. В зеркале вырисовывался силуэт подростка: высокий, неплохо сложён. Он отходил и подходил снова, осматривал себя со всех сторон. Взгляд: то волчий, то трогательный, то саркастический, то доверительный.

– Отец, – сказал он в пустой коридор. На пути к кабинету он представлял, как скажет это слово, как посмотрит в глаза.

Едва слышно приоткрыв дверь, он вошёл. Мужчина сидел у окна: волосы с проседью, вид усталый. Он вглядывался в цифры, щупал виски. Последнее он делал, когда у него болела голова, что бывало нередко. Слабость только на руку.

– Отец, – произнёс он.

Тот вздрогнул, взглянул на него. Ему нравилось пугать людей – это давало лёгкий толчок, трещинку на годном к рубке дереве.

– В чём дело? – спросил мужчина и как-то обмяк. Было ясно: всё, чего он хочет в завершении тяжёлого дня – это избавиться от незваного гостя.

– Отец, – продолжал Костя, – тебе не нужен автомобиль на выходные, ты отдашь его мне…

– Да ты даже водить не умеешь, – забормотал он. Потянулся к ящику, достал ключи.

На лестнице послышался грохот – он отвёл глаза. И, бросив ключи в ящик, захлопнул его.

– Уходи! – крикнул он.

У дверей Костя услышал:

– Без стука больше не входи, понял?! Не входи! – в голосе была лёгкая дрожь, почти отвращение.

Он бросился вниз – в подвалы, долго бежал по извилистой лестнице, а там уставился в зеркало. Оно висело в тёмной каменной коморке на самом дне. Полтора часа он смотрел в него, размышляя, что же с ним не так. При небывалой красоте и остром уме разумно бы править миром, думалось ему, и было странно, что не выходило. Следуя логике, всё делается по причине, материальной, вроде автомобиля, который приберёг отец. Людям свойственен такой подход, но они ненавидят друг друга за это. Всё нужно делать исподтишка. Если невыгодно быть собой, то кем же быть?

Он толковал с отражением, снова представлял, как подойдёт к отцу, как назовёт его имя или произнесёт «Отец». На что он будет давить? Сладостные мгновения – привкус ванили во рту, приторный, пленяющий. А может, горькое разоблачение – благоговейный страх, позор, кислый, словно пивная капуста. А может быть, нечто странное, неуловимое и нежное, как отдалённый запах ландышей, как дуновение розмарина по ту сторону реки. Это всё такие глупости, но чего не сделаешь, когда хочешь заполучить автомобиль от человека, который тебя терпеть не может. Как и другие люди. Его недолюбливали все.

Он становился старше и всё сильней презирал людей. Нет, не за нелюбовь. Он презирал их за счастье, которого у него не было даже изредка, и за статус «здорового человека». Люди скрывают лживое, алчущее лицо под серой маской, ему тоже приходилось скрываться, злило то, что он считался больным исключением, а они – здоровым правилом. Возможно, он всё усложнял, но полюбил театр и книги о том, как управлять людьми. И результат был: вскоре, навык наигранных эмоций развился в нём до неплохого уровня, но, всё же, лучше узнавая его, люди начинали его ненавидеть.

Отчего-то вся борьба с собой запомнилась ему тем самым днём, когда он говорил с отцом. После этого разговора ему не спалось трое суток. Что-то журчало прямо над головой. Запах крови висел в воздухе, а на потолке – зеркало. И каждую ночь он открывал глаза. Распахнутые в ночь, они сверкали, они были тёмно-синими, как два ледяных подкрашенных осколка – совсем никак у большинства голубоглазых.

Всё никак у большинства. И пусть бы так, но сон не приходил. Ему был нужен и автомобиль, и деньги. Он собирался в своё первое путешествие.

* * *

Через три года он стал взрослым. Он не мог не считать себя таковым, и дело было не в возрасте. Первыми его жертвами стали двое мужчин и женщина, убил он их не из револьвера – собственными руками. Правда, в руках был нож, но это не револьвер. Четвёртого мужчину задушил. Трупов на его счету было немало.

Пошёл к кабинету отчима. Теперь он не называл его отцом. Скоро мне восемнадцать, думал он, а старик богат. Нежилец он уже. Настолько из ума выжил, что мать уговорила его составить на неё завещание.

Он нисколько не волновался, даже шутил перед тем, как войти.

– Father? – вопрошал он.

– Yes, son, – отвечал сам себе.

– I wanna kill you! Mother, I wanna fuck you! – Какой же эпичный диалог!

Когда вошёл, первым делом сказал, что разбил три люстры с кристаллами «Сваровски», с которых тот пылинки сдувал. Они стоили целое состояние. По телефону подтвердили – разбил. Отчим схватился за сердце – он очень ценил свои деньги. Настало время вынуть из пакета голову его любимого кота. Кот был уникальной породы и тоже стоил кучу денег. У старика больное сердце, но не тревожь его, протянет ещё десяток лет, думал он. И тут старик встал, рванул навстречу с кулаками, пришлось выбросить кота из пакета на пол – старик так и застыл перед ним. Не вынесла душа поэта – набросил пакет ему на голову и задушил. В полном шерсти и крови пакете.

Что же делать? Хотел, чтобы тот умер от инфаркта, но понял, это не так-то просто. Всё-таки, не профессионал, ругал он себя. Недавно тот же отчим отмазал его от предыдущих преступлений – мать уговорила. «Что же делать?» и это «Мать уговорила» вертелись в мыслях. Умеет же она уговаривать, думал он, и тут она вошла в комнату.

Глава 1. Искажение любви

1.1. Готы

На сцене концертного клуба звучит проигрыш – покоробленное гитарное соло. В зале темно, народу мало. В танцпортере люди в чёрном, человек десять, в креслах на втором ярусе такие же, человек двадцать. Все унылые: агрессивная российская музыка не заводит местную публику.

Девушка с взъерошенными бардовыми волосами – выбритые виски, кислотно-фиолетовые пряди – берёт микрофон. Пластик, липкий от потной руки предыдущего исполнителя, ложится в маленькую ручку в кожаных перчатках без пальцев. Её ногти, покрытые чёрным лаком, с рисунком кошачьего когтя по центру, вцепляются в него, как в рыбу в воде.

– Аня, Привет! Я пришла! – полудетским голоском выкрикивает девочка, лет пятнадцати. Она стоит у сцены, улыбается. Маленькая фигурка в чёрном – заношенные джинсы, растянутая футболка. У неё русые волосы, светло-голубые глаза, почти нет косметики, только на веках облако тёмных теней.

Девушка со сцены кивает и продолжает красоваться перед зрителями. Шипованный ошейник, ботинки на тяжёлой подошве «Combat Boots», колготки в кислотную сетку – всё как полагается тяготеющим к киберпанк эстетике. В ямочке меж ключиц притаился шестигранник – самая настоящая гайка – на цепочке в виде провода, это чудо техногенного дизайна подпрыгивает вместе с девушкой и шлёпается, делая кожу под собой розоватой.

Начинают играть вступление. В зал вбегает парень, долговязый, в одежде цвета хаки.

– Дарлинг Даггер! – кричит он под сценой.

– Хорош орать, – говорит девушка. – Не отвлекай!

Парень не слышит и снова кричит:

– Даггер, а где сиськи!?

Она вкладывает микрофон в стойку, наклоняется к нему:

– Иди к чёрту, Грэйвен, не отвлекай!

Грэйвен смеётся и Даггер тоже. Они знают друг друга так давно, что позабыли, как представились при первом знакомстве. Им стыдно признаться, что ник-нэймы субкультурной тусовки стёрли из памяти их настоящие имена, а потому, едва ли они их когда-нибудь выяснят. На галёрке сидят: Иксайл, Диггер, Розали, Мануил-фил. Над последним все смеются, но он сам назвался Мануилом-филом, он знает свой ник. Есть и такие, кто не знает, например, Пендулум (Маятник) и Methusalem (Мафусаил), их величают так все, а они и не подозревают.

– Эй, парни! – орёт Грэйвэн. – Эй, гипер-гопы, то есть, кибер-готы, слышите, что играет!?

– Да! – орут те с галёрки. – Что-то рокен-рольное…

– Ну, молодцы! – издевается Грейвэн. И снова обращается к девушке на сцене: – Закос под индастриал стайл… А где фетиши!? Где сиськи?! Я-то думал, мутишь фетиш-рокеров, будут сиськи, а ты нас развела…

– Сиськи, сиськи! – орут сверху, в зале раздаётся хохот. – Где латекс? Где заклеенные лентой соски?! Крест-накрест, а можно и без!

Вступление отыграли, но Даггер, красная от смеха, стоит, держась за живот, и петь не собирается. Играют заново.

– Не дождётесь! – она показывает фак Грэйвену и галёрке, восстанавливает дыхание и надевает сварочные очки.

Начинается первый куплет. Гибкое тело двигается в пелене сценической дымки, неудобный корсет из фосфоресцирующего пластика ей не помеха, стягивающая бёдра милитари юбка тоже. Эти вещи – предмет гордости, а не причина неудобств, теперь, когда она срывает очки, это видно по её счастливому, надменному лицу.

Многие, из тех, кто сидел на галёрке, подходят к сцене, чтобы поприветствовать юную певицу, и уходят, но только та самая девочка, единственная, кто знает её имя, не отводит глаз.

* * *

Компания из семерых выбралась на улицу в полночь: четыре парня и три девушки. В чёрных плащах, нашпигованной сталью обуви, со странной символикой нашивок и аксессуаров, за обсуждением музыки они выкрикивали контраргументы, словно лидеры партий на дебатах. Только юная певица и её подруга вели себя скромно.

Остановились в парке, в первом ряду скамеек. В парке было людно, народ заполнил все ряды, завсегдатаи были неформалами – они собирались тут каждый вечер.

– Повезло, что так быстро нашлось место, – сказал Грэйвен.

– Это точно, – ответил Мануил. Он скинул чёрное пальто с нашивкой «biohazard», достал из чехла гитару и наиграл что-то в стиле Олд скул.

Девушки слушали, допивая вино из бутылки.

Когда выпивки не стало, Даггер с подругой пошли через парк к остановке. Ночь была тёмной, фонари горели не везде.

У паркового киоска Даггер остановилась.

– Вероника, – начала она, – у тебя есть паспорт?

– И что толку? Мне ещё семнадцать, – ответила та.

– В супермаркете будут смотреть. Попробуем в киоске. Но… Тут одна тётка работает. Сестра моего отца, то есть, реально моя тётка. После смерти мамы она как бы шефство надо мной взяла. И отец-подлец, ей вторит. Воспитатели нашлись…

– Да, донимают, – произнесла Вероника.

– В смысле, донимают? – переспросила Даггер. Её тон был резким.

Видно, уже ничего не понимая, Вероника робко пояснила:

– Ну, достают, доводят…

– Меня что ли доводят?! – снова переспросила Даггер. Потом, ласково, почти снисходительно сказала: – Да с какой стати? Мне таких людей жалко, вот и всё.

– Повезло тебе, – только и сказала Вероника, прежде чем ускорить шаг.

– Ладно, ты права! – крикнула Даггер ей в след. – Действительно они меня доводят. Вот это и бесит, что из-за каких-то убогих я так нервничаю. Злюсь, а самой противно. – Она резко замолчала: напряжение и раздражение в собственном голосе ей никогда не нравились. – Давай не будем об этом, – сказала она.

– Тогда давай другой киоск поищем?

– Нет уж. Тётка эта с отцом на пару мне испортили костюм. А недавно чуть не лишилась волос за этот ирокез! Тётка хотела отрезать его – подкралась с ножницами, когда я спала. Ты представляешь? Как бы я ходила потом?

– Это унизительно и несправедливо.

– Да, но главное, что это меня изуродовало бы. Один раз я несимметрично проколола ноздри, так злилась потом, что сразу не заметила. А тут волосы, ты представляешь!

– Представляю, – запоздало ответила Вероника. – Но ты же красивая всегда была, не помню, чтобы что-то было не так с твоим носом.

– Ну, всё, всё! Не вспоминай! – крикнула Даггер, поглядывая на киоск.

Киоск располагался недалеко от парковых ворот, но с дороги был незаметен из-за деревьев. Даггер подошла ближе, осмотрелась. Она постучала в обитую жестью дверцу – никто не открыл. Когда она ударила ботинком по жестяному корпусу, изнутри послышались угрозы о вызове полиции.

– Открывай, старая! – Она отшвырнула ногой урну, та с грохотом высыпала накопленный за день мусор.

В киоске воцарилась тишина. Даггер взобралась по дереву на крышу и начала прыгать. Когда раздался грохот жестяного покрытия, выбежала пожилая женщина, в этот момент Даггер спрыгнула и сбила ту с ног.

– Получай, старая стерва! – приговаривала она, пиная лежачую.

– Аня! Перестань, хватит! – Вероника отталкивала её, как могла, взывала к здравому смыслу: – Послушай, тебя же посадят! Из-за этой твари придётся сидеть, а она рада будет!

Тут Аня бросилась к поднявшейся женщине, та сразу же толкнула её, ударила по лицу и попятилась назад. От удара из носа брызнула кровь.

Женщина достала нож:

– Не подходи, убью! – закричала она.

Аня не паниковала, будто ей заранее было известно всё. Вдруг она снова бросилась тётке навстречу и та махнула ножом. Конечно, промахнулась, но крика было много.

На шум сбежались прохожие, все стояли и смотрели во все глаза. Аня рассказывала трогательную историю о вечерней прогулке, нападении неадекватной родственницы, а тем временем, родственница, словно и в самом деле рассудка лишилась, махала ножом. Вероника боролась с ней, а толпа расступалась.

– Вызовите полицию, пожалуйста! – крикнула она. – Прошу вас, помогите!

Тут какой-то парень оттащил тётку. Вероника только успела взглянуть на него, прежде чем он ушёл. Красивый, подумала она. Не могла поверить, что в таких обстоятельствах так подумала. Вокруг толпились, кричали, а она смотрела ему в след: он добежал до автомобиля, хлопнул дверью и уехал. Столько людей вокруг, а никто ввязываться не хотел, он же с дороги увидел и помог. Неужели он вот так просто вышел из машины, выручил неизвестную девушку и так же просто исчез? Как и не было. Высокий, в чёрном пальто нараспашку, а лицо его такое мужественное… И романтическое. А может, он показался ей таким, всё случилось слишком быстро.