4. Виолончелисты
А тут Карл Карлсон прибыл в Шуры-Муром на концерт, прямо из Раево на мотоцикле, специально посмотреть, что может сыграть Марк, брат Клары. А Марк только вернулся из Парижа. У него всё ещё кружилась голова от шампанского, и он в тот день потерял смычок.
– Тысяча троллей! Я найду смычок до вечера! – пообещала Клара Грете, – и приведу в порядок. Смажу бальзамом. Потом канифолью. Приходи.
– Я все лето мечтала послушать виолончель, – вздохнула Грета, – в Раёво только петухи и радио. Но что мне делать с Гансом?
– С каким Гансом? – полюбопытствовала Клара.
– Понимаешь, у меня поселился Ганс, так вот он вряд ли понимает виолончель…
– Постой, что это значит – поселился Ганс?
– Это один абитуриент. Я познакомилась с ним во время экзамена, когда он хлопал дверями, – объяснила Грета, – один раз он потом приезжал к нам в деревню. А вчера пришел и сказал, что будет у меня жить.
– Что за шутки, Грета? Это – любовь?
– Нет. Совсем нет! С чего ты взяла?
– С чего я взяла? – удивилась Клара, – из твоей истории.
– Я ничего такого не рассказывала! Он пришел и сказал, что будет у меня жить. Он так решил. И принес розу, больше похожую на бутон астры. Вот и всё!
– И ты, так сказать, влюбилась?
– Нет. В него невозможно влюбиться. Он не такой. Он похож на изможденного голодом рахитичного эфиопа.
– Тысяча троллей и бутылка рома! Ты рехнулась?
– Сама увидишь. Ой-ой!
Что-то громыхнуло и бултыхнулось в ванной комнате. Грета уронила телефон и кинулась туда со всех ног.
– Ты чего, Ганс?
Он молчал, и она принялась трясти ручку.
– Никому не позволю! Не смей! Я – личность! Я вымоюсь сам! —грозно закричал оттуда Ганс.
Грета вернулась к телефону.
– Прости, Клар. В ванной что-то громыхнуло. Я думала, это Ганс утонул.
– А как учёба? – Клара решила сменить тему. – Есть крендели симпатичные?
– Конечно! Но я не смогла сегодня туда пойти. Утром у Ганса болела голова. Надо было менять компрессы. Но завтра я пойду обязательно, пусть даже у него болит голова…
– Так ты будешь на Скверной площади в полвосьмого?
– А можно мне его с собой взять?
– Конечно. Любопытно взглянуть на чудо заморское. Только Марк опять потеряет смычок…
– У меня нет выхода, понимаешь? Если оставить Ганса дома, он будет плакать… Ну пока. Кажется, он идёт.
Ганс показался в комнате, завернутый в большой махровый розовый Гретин халат.
– Почему босиком? – Грета кинулась искать носки.
– Постой, я должен показать тебе кое-что неважное.
Ганс повел Грету в ванную и продемонстрировал обломки раковины.
– Эта раковина сама упала. А я в этом доме пока еще ничего не сломал.
– Да-да, она мне совсем не нравилась, – вздохнула Грета.
Она уселась перед трюмо и принялась расчесывать волосы. Посмотреть на себя в зеркало – единственное утешение. Если бы на свете не было зеркал, пришлось бы пить валерианку или ещё что-нибудь выдумывать. Через пять минут Грета уже заулыбалась, забыла все неприятности, и уже воображала себе, как Марк в смокинге подходит, кланяется и целует ей руку – архаичный жест, который идёт только виолончелисту с бабочкой. Он улыбается. Улыбка у него такая ясная, что ее можно читать, как письмо, как четко сформулированную мысль – если приветствие – то нежнейшее, если ирония – то презабавная, если грусть – это вылитый Пьеро…
– Ты куда-то собираешься? – из-за семи морей донесся голос «заморского чуда».
– Да, на концерт.
– Но я не хочу на концерт. Мне и так хорошо, – Ганс, разлегшись на шиповниковом покрывале Греты, смотрел видео.
– Тогда не ходи.
– Я не хочу оставаться один.
– Но я должна идти, я обещала, – почему-то стала оправдываться Грета, – понимаешь, это брат моей подруги будет играть…
– Мало ли! Жена друга дяди брата. Я есть хочу. Тебе безразлично?
– Неужели нельзя развернуть события ко всеобщему удовольствию? И поесть, и на концерт сходить?
– Я не хочу.
– Чего ты не хочешь?
– Ничего не хочу, – сказал Ганс уже не капризным, но просто злым голосом.
– Как же я могу тебе помочь, если ты сам не знаешь чего хочешь?
– Ты женщина и должна знать. Иначе зачем я вообще здесь нахожусь?
Грета хотела ответить, что она не знает, зачем, но вовремя спохватилась – Ганс оскорбится, и ей придётся его утешать – и промолчала.
– Ведь не ради этих покрывал, телевизора и апельсинового сока! Если хочешь знать, из-за тебя я лишился общества моего лучшего друга Жоржа, – недовольно пробурчал Ганс.
У него были чрезвычайно сложные отношения с носками. Он сидел, смотрел на них и размышлял, какой надеть сначала и на какую ногу.
В результате Грета с Гансом опоздали, Марк уже вышел на сцену, златокудрая девушка-конферансье представляла его.
Клара сидела в первом ряду рядом с Карлом. При виде Греты она встрепенулась, всплеснула руками, вскочила, подбежала и обняла ее. И это несмотря на строгость и образованность златокудрой на сцене! Карлсон выглядел хорошо и в концертном зале. Его облик дышал свежестью, юностью, неиспорченностью. А у Клары лицо ясное и улыбчивое, как луна. Марк…
Наконец Грета подняла глаза. Он обнимает виолончель и занят только ею. Зал – это океан, полный загадок. По залу величественно движутся и шныряют невероятные рыбины и рыбёшки. Некоторые из них так невероятны, что похожи на выдумку художника-авангардиста. Марк владеет океанами. Он удивительней всех на свете. Даже если бы не артистический облик, не манеры…
В перерыве все вышли в фойе, Грета представила Ганса своим друзьям.
– Привет, чудо, – сказала ему Клара.
– Привет, сирена, – ответил Ганс, намекая на необычайный голос Клары, глубокий и звучный.
Грета увидела, что он обиделся на Клару за «чудо».
Когда Карл и Клара пошли за манной кашей, он, точно, скривил рот.
– Странная парочка. Малосимпатичные тип и девица.
– Неужели нельзя построить свою речь ко всеобщему удовольствию? – вздохнула Грета.
И увидела Марка. Он чуть поклонился ей и Гансу. Его оживленное лицо выражало радость, только ребяческую радость, как если бы он встретил подругу детства, которую не видел сто лет, и теперь хотел рассказать ей тысячу историй. А они не виделись только с июля.
– Клара сказала ты недавно купался в шампанском? – неловко завела разговор Грета.
– Нет, зачем? Я не хотел купаться, я его случайно пролил. Но сейчас я играл лучше, чем в Париже. Потому что вдохновение… Играть для друзей – совсем другое дело. Представь меня… – Марк покосился на спутника Греты.
– Ах, да. Марк, это – Ганс. Ганс, это – Марк.
– Ты ничего сбацал, старина, – похвалил Ганс, – хотя я бы на твоем месте не брался за Паганини. Тут тонкость нужна. И, пожалуйста, не лажай во втором акте, а то скучно слушать.
– Я постараюсь, постараюсь играть лучше, – заволновался Марк, – Вы, наверное, музыкант?
– Да, я – виолончелист… – скромно заметил Ганс.
– Виолончелист? – изумилась Грета.
– Странная девушка, – кивнул на нее Ганс, – не знает, чем занимается ее жених.
Возникла пауза, Марк смотрел на обоих удивленно и растерянно. Грета не могла поднять глаз, зато Ганс выглядел очень сердитым. Он нервничал и, казалось, не знал что бы такое выкинуть в следующую минуту.
Появилась Клара с подносом в руках.
– Всем манка с пивкой, Марку – без пивки…
– Мы уходим, – заявил Ганс и дернул Грету за руку.
Грета попробовала высвободить руку. Но Ганс настойчиво тянул ее за собой. Чтобы не вышло сцены, пришлось подчиниться.
– Я сейчас вернусь, – кивнула она друзьям.
Он заставил ее надеть плащ и выйти на улицу. Было черно, безлюдно, моросил дождь. Грета остановилась.
– Ну, в чем дело? – сердито спросила она.
– Мы должны уйти. Ты что, ничего не заметила? До чего ты наивна!
Грета молчала. Вдалеке прошуршал автомобиль. И опять все стихло. Потом в здании, словно внутри волшебной шкатулки, прозвучал долгий первый звонок.
– Я возвращаюсь, – всполошилась Грета, – как хочешь.
– Не оставляй меня одного. Пожалуйста, – жалобно проговорил Ганс, – разве ты не видела, как оскорбительно он меня разглядывал, этот классический музыкантишка, на что он намекал? Ты наивна, но я-то в этом разбираюсь. Он запал на меня.
– Чепуха, – запротестовала Грета.
Ганс, воспользовавшись ее растерянностью, увлекал ее все дальше по мокрой черной улице.
– Я буду верен тебе, – пообещал Ганс.
– Зачем ты врал? Врал, что ты музыкант и мой жених?
– Но это правда.
– Что – правда?
– Что я буду играть на виолончели и женюсь на тебе.
– Зачем, зачем ты не дал мне дослушать Марка, зачем устроил все это представление? Неужели нельзя, чтобы всё было хорошо? – наконец упрекнула она.
– Нельзя! Я себя уважаю. И с голубками не общаюсь.
– Не смей сравнивать Марка со всякими там птицами! – Грета захлебнулась словами и замолчала.
Дома Ганс упаковался в ее розовый махровый халат и улегся смотреть телевизор, а Грета принялась вытирать пыль. Она металась по дому, кусала губы, ломала пальцы и роняла метёлку. Она ненавидела процесс уборки пыли. Вспомнила, как Марк улыбался, и что сказал ему Ганс, и что сказал Ганс про него, бросила пыль и шагнула к Гансу.
– Послушай, – она забрала у него пульт и решительно обеззвучила телевизор, – послушай, мы с тобой катастрофически не сходимся характерами. Нам не стоит оставаться вместе…
Ганс метнул на нее презрительный взгляд.
– Тебе нравится унижать меня. Ты специально ждала, чтобы я сделал тебе предложение, чтобы притвориться, что я тебе не нужен.
– Я не ждала. Это недоразумение. Я не собираюсь замуж.
– Унижайте, оскорбляйте, преследуйте. Правильно. Все вы такие.
– Никто тебя не обижает. Все будет хорошо. Ты симпатичный, найдешь себе подходящую подружку.
– Я вернусь в свою комнату и сразу же перережу себе вены. А я так верил в тебя…
– Но почему именно в меня? Ты ведь жил до сих пор без меня, мы даже не были знакомы, и ничего, – запротестовала Грета.
– Я не могу жить один.
– Живи с родителями. Я ведь тебе чужая.
– Мама меня не любит. Папа меня истязает. Он берет жесткое махровое полотенце и натирает мне спину до крови. Он садист. Иногда он трет меня щеткой для пяток. В армии он мучил солдат. Теперь уволился в запас и отыгрывается на мне.
Грета сначала онемела от такого признания. До сих пор ей не приходилось видеть ни садистов, ни их жертв, и она не очень-то верила в их существование. Она полагала, что все люди нормальны, а их разнообразие касается только степени красоты, интеллекта и таланта. Те, кто не прекрасны, все равно по-своему хороши. Ганс сказал правду – она была до невозможности наивна.
– Как же ты ему позволяешь тереть тебя щеткой для пяток? – спросила она.
– Не могу же я поднимать руку на отца.
– Это все чепуха. Ты нарочно выдумал.
Ганс задрал полы халата. Грета ничего не разглядела на его стройной белой спине, но она, по правде говоря, боялась что-либо увидеть. Ганс усмехнулся.
– И так – с детства, – уныло признался он.
– А мама?
– Хорошо, что мама не знает. А то она бы придумала еще более изощренные пытки. Она умнее папы.
Ганс сморщил нос. Жалость к себе не позволила сохранить спокойствие, достойное повидавшего виды мужчины, сами покатились из глаз слезы. Глядя на него, Грета тоже заплакала.
– Ах, Гансик, я не знала, прости меня. Не ходи к ним больше никогда.
Грета обняла его.
– Никогда, никогда, никогда.
– Нет я пойду, – упрямо возразил Ганс, – я сын. Я люблю маму. Я пойду к ней завтра утром. Отец будет истязать меня, может быть, замучает до смерти. Но я пойду ради того, чтобы увидеть маму.
– Не ходи, – взмолилась Грета.
– Ты не имеешь права не пускать меня. Я не твоя собственность. Я предупреждал, я не собака. Я решил пожертвовать собой ради мамы.
– Но я не могу позволить этому грубому человеку истязать тебя. Я пойду с тобой. При мне он не посмеет.
– Ладно, пойдём. Я тебя познакомлю с мамой. Она очаровательная женщина. Самая красивая в Лавландии. И с папой. Он обаятельный мужчина. Его все уважают. У него красивый мужественный баритон. Когда он поет, женщины стонут… Он носит фамилию До-ручки, ту же, что и я!
– Манная каша! – воскликнула Грета, – я должна приготовить тебе манную кашу с апельсиновым соком!
В этот момент ей казалось, что в апельсиновом соке она потопит чудовищную несправедливость, в силу которой в мире могут происходить такие страшные вещи – по вине грубых садистов страдать их невинные дети.
