…и время собирать камни
Я всю жизнь наивно мечтала о правде. Искала её с горящими глазами и трясущимися руками. Обезумев от поисков, я начинала врать сама. Я достигла определённых «высот» в этом искусстве, так же, как и ты, мой дорогой… И чем больших высот я достигала, тем больше я ненавидела ложь. Тем сильнее я лелеяла мечту, возможно наивную и заведомо несбыточную, о том, что мне удастся найти на земле хоть одного человека, который полюбит меня и которого полюблю я, которому можно будет не врать ни-ког-да. Даже на самую маленькую капельку. Даже во спасение. Не врать, не умалчивать, не приукрашивать, договаривать до конца. Говорить всё, к чему только удастся подобрать слова.
И вот я нашла тебя однажды, ухватилась изо всех сил за этот последний спасительный прутик, загорелась – во что бы то ни стало постараться осуществить эту безнадёжную мечту с тобой.
Но ты прокричал мне как-то, что правды нет. Что правда не нужна. Что правда не приносит пользы. «Зачем тебе знать всю правду?» «Хотела бы ты слышать эту правду?»
Я всю жизнь искала человека, с которым осознанно и обдуманно я захочу прожить отпущенное мне время до самого конца. Бок о бок, принимая и любя его, со всеми его особенностями, «но», невзгодами, проблемами, немощами, горестями. За которого захочу взять на себя ответственность перед законом и перед небом – быть с ним рядом при любых обстоятельствах, как бы меня ни страшило и ни раздражало то, что происходит вокруг. Быть с ним рядом, принимая его со всеми его неотъемлемыми довесками.
И вот мне показалось, что я нашла тебя. Но ты высмеял, всё что мне дорого и возненавидел всё, что отнимает моё время у тебя. Ты кричал, что любишь меня одну. Но ты воевал, пытаясь разделить неразделимое. Ты делал мне больно, желая сломать мои ветви.
(За что ты так со мной? – спросила бы я, но не стану, ведь ответ мне известен наперёд. Задолго до того, как родился вопрос. Несбыточные иллюзии обречены на провал. Сочувствие, жалость, поддержка в наш век отжили своё. Мир поглотила тьма. И мы с тобой – её всадники. Просто один из нас ещё недостаточно понял всю суть: если в ком-то нет жалости, то в нём нет жалости ни к кому. И никто не станет исключением.)
Когда ты нуждался во мне и просил меня быть рядом – я была. Когда ты нуждался и не просил – я старалась быть. Чем отплатил ты мне за это? Ты бросаешь меня снова и снова, именно в те моменты, когда мне особенно трудно без тебя. Именно в те моменты, когда мне особенно одиноко и страшно.
Ты всегда напоминал мне о том, что все мы, в сущности, рождаемся и умираем в одиночестве. Что каждый из нас – всегда один. Теперь-то я знаю, что ты имел ввиду, к чему ты меня готовил.
И это очень важный, хотя и банальный урок: не дари себя, ведь тебе не отплатят тем же. Впоследствии, я знаю точно, буду тебе благодарна. Ведь если ты меня не убьёшь, то сделаешь непобедимой. Не дари собакам святость – об этом тоже ты любишь мне напоминать.
Я всю жизнь мечтала найти человека, с которым можно будет говорить как с собой, не желая ни с кем больше говорить глубже, раскрываться больнее.
И вот мне показалось было, что я нашла тебя… Но я опять говорю с бумагой, потому что слова мои, обращённые к тебе, натыкаются на непробиваемую стену непонимания. Но я всё равно обращалась к Тебе, потому что другого собеседника мне было не надо.
(Теперь-то я понимаю, что говорить, ничего не тая можно с любым человеком. Но нужно быть готовой к различным реакциям. Потребность, принцип быть честным и бескомпромиссным в суждениях – не нуждается в поиске цели. Она исходит изнутри и направлена на каждого.)
Я больна, возможно. В лучшем случае, мой диагноз – графомания. Но как бы то ни было – куда мне бежать из себя, если внутри наедине со своими словами мне невыносимо тесно и душно?
Все мои самые страшные сны превратились в явь. Я задыхаюсь, я кричу, но изо рта не вырывается ни звука. Я бьюсь руками о стекло, но оно не бьётся. Я зову, но меня не слышат.
И ты – персонаж из моих снов, вновь оставил меня одну, постоянно вопрошая: «Как ты думаешь, стану ли я любить тебя от этого сильнее?..»
А смогу ли я, даже вдруг сотни раз брошенная тобой, любить тебя слабее?
Я знаю точно – когда-то ты был живым. Ты умирал постепенно и медленно. Убийцам твоим – не одно имя. Их десятки. И венчик на твой лоб возложила Она.
Мне больно видеть, что со мной ты никогда не почувствуешь себя живым. Мне больно знать, что моего огня мало, чтобы отогреть твоё холодное бездыханное тело.
Прости меня за то, что я так медленно и так тяжело учусь с тобой обращаться – ведь я прежде только изгоняла мелких бесов, но никогда еще не воскрешала из мёртвых. И я хотела бы, очень бы хотела, чтобы это произошло раньше, чем я закончусь, чем угаснет моё тепло… Но ты оставил меня снова одну в моём склепе, без тепла и надежды на смягчение моего приговора. Без тебя мне не справиться с этим холодом.
Нас тянет туда, где похороны. Нет. Это мы – и есть смерть. Ты – моя, пришедшая за мной таким странным и изощренным образом.
Чтобы понять тебя, мне потребуется умереть самой. И я хочу, чтобы это произошло, пока ты не отнял у меня с губ сладкий привкус твоих «люблю» и «скучаю».
Ночь.
Тебя нет.
Музыки нет. Стихов нет.
Нет желания двигаться.
И даже моргается медленно,
будто глаза внутри формалиновой банки…
Двигатель вытащен. Бензин слит.
Остался только ржавый остов.
Я – изношенный автомобиль,
снятый давно с производства.
Что ещё мне из себя вытащить,
вытянуть медленно, как каучуковую соплю?
Чтобы где-то там, далеко,
за мозжечком
не жужжало фантомное,
звонкое, назойливое,
слово «предательство».
Чтобы осточертевший стук на запястье,
из глубины маленького квадратика
из стекла
не отбивал, как молотом по наковальне,
гулкое:
«Все бегут от тебя,
а не навстречу.
Даже стрелки —
и те.
Тебя снова бросили.
Не пожалели.
Оставили здесь одну».
