Исповедь

Алексей Рожков

Алексей Рожков

Сборник повестей и рассказов

Исповедь

2024 год.

У подлеца дорог много,

а у честного – одна

Случай в Сберкассе.. Рассказ

– Дочка, вот на сберкнижку, сыми, будь так любезна, мне 10 тыщ.

– Давайте, дедуля. Что это? Дедуль, да это ж сберкнижка старого образца, их отменили ещё при Советской власти.

– Да нет, ну что ты говоришь, как отменили, я только недавно её здесь в этом банке завёл, вот мне пенсию перечислили, я пришёл снять, ну не хочешь сберкнижку, вот тебе паспорт…

Девушка в окне проявляла чудеса выдержки и такта в общении с престарелым мужчиной. Длинная очередь к единственному окну напрягла уши и напряжённо ждала продолжения мизансцены.

– Дедушка, я всё проверила. Во-первых, паспорт Вы даёте мне не свой, а какой-от Марфы Михайловны, кто она Вам?

– Марфа-то? Да это дочурка моя, знаете, такая она у меня умница, закончила школу, училась в техникуме, красавица, а поёт как, просто заслушаешься!

– Дедушка, это конечно хорошо, но Вы идите домой, и пусть Марфа Михайловна сама приходит к нам, мы с ней всё решим.

– Марфа-то? Да как же она придёт, она ж уехала. Ещё десять лет назад выскочила за капитана дальнего плавания. Такого знаете красавца, высокий, стройный, в белом кителе. Подводник кажется. Ну и уплыли они с ней куда-то, даже не знаю куда.

– А как же паспорт-то она Вам оставила?

– Кто?

– Да Марфа Ваша, дочь.

– Какая Марфа? Кто такая Марфа? Ты меня доча не путай, у меня нет никакой дочери, и не знаю я никакой Марфы, у меня сын, Володька, токарь пятого разряда, вон семья у него уже, внучков я нянькаю.

Кассирша потихоньку начинала сходить с ума, а очередь хоть и топталась в нетерпении, но уже давилась смехом.

– Ну что, доча, ты деньги-то отсчитала?

– Дедушка, говорю же Вам, сберкнижка у Вас ещё Советского образца и паспорт на имя посторонней женщины, не могу я Вам при всём уважении, снять ничего.

– А что ж мне теперь делать?

– Идите домой, дедушка. Слышите меня? До-мой! – уже по слогам произнесла она.

– Да как ж эт я, доча, домой-то пойду, когда меня сынок-то мой, Володька, за водкой, да за сигаретами послал? Он же у меня, доча, инвалид 1 группы, его как на заводе станком-то шандарахнуло, так он ещё с 1986 года так лежачим и остался. Ох помню я те годы, золотые, доча, годы, послевоенные! Тогда сам товарищ Брежнев к нам на кукурузнике прилетал. Помнишь? И выходит, значит, он из самолёта, весь в белом кителе, с орденами, медалями и прямо к нам с бабкой и идёт.

– Отец, ты его ни с кем не перепутал, может со Сталиным? – поняв безысходность своей участи спросила кассирша, – И зачем твоему сыну водка с сигаретами, он же лежит?

–Да какой Сталин, ты что! Тот с усами, а этот-то с бровями, ну ты меня, доча, не путай. Так вот, подходит он к моей, значит, бабке, а та, не будь дурой, хвать его за плечики, да и говорит: «Ох», – говорит, значит, бабка, – Леонид Ильич, крепкие у тебя плечики, значит долго ты ещё из нас кровушку будешь пить».

Весь зал Сберкассы просто закатился от хохота. А Вадиму Николаевичу вот честно говоря было в тот момент не до смеха, потому что все лимиты его времени были исчерпаны, а разговор деда и кассирши можно было слушать бесконечно, в связи с чем он решил брать всё это безобразие в свои руки. Времени ждать больше не было, и он бесцеремонно встал, и сказал деду:

– Отец, слышь, там твой Володька звонил!

– Куда звонил? В колокола? Как же он туда залез, на колокольню? – удивился дед.

– Да в какие колокола, не перебивай, отец, по телефону звонил.

– А у нас же нету.

– Да он от соседей, ну не суть, так вот, Володька сказал, что деньги ему перечислили уже на карточку, правда? – подмигнул мужчина кассирше.

– Ну конечно, конечно перечислили! Пока мы тут болтали, всё уже перечислили, иди, отец, домой с миром.

– Нет, погодите, – запротестовал дед, – как это на карточки перечислили, ведь их же ещё при дорогом нашем Леониде Ильиче отменили, или никак опять ввели?

– Ввели, ввели, да не простые, а золотые! Беги, отец, скорей домой, Володька покажет, а то он уже заждался.

– Ну раз заждался… Что, пойду я, что ли?

Кассирша благодарно одними губами беззвучно прошептала Вадиму Николаевичу: «Спасибо!», а вслух сказала:

– Ну конечно, отец, иди, беги, а то Володька все деньги пропьёт!

– Ой, и правда, щас я ему, сорванцу, задам!

И дедушка шаркающей походкой засеменил к выходу. Весь зал облегчённо вздохнул. Вадим Николаевич посмотрел на часы и понял, что окончательно и бесповоротно опоздал, и спешить ему теперь некуда.

–Погоди, отец, ты где живёшь-то? Надо тебя проводить, горе ты моё, а то заблудишься. Ну пошли что ли, искать твоего Володьку…

Самара, 2012г.

Похороны. Повесть. Глава 1.. Предисловие

В тот Новый год они собрались всей семьёй. Родители, мать с отцом, жена, дети. По старой, годами сложившейся традиции, отмечали Новый год все вместе, в коттедже, недалеко от города, благо газ, вода, камин, баня и даже спортзал в подвале. Вокруг дубовый лес, занесённый снегом, недалеко в овраге речка, лёд к тому времени уже встал, превратив её как по мановению волшебной палочки Снежной Королевы в огромное белое поле с причудливыми узорами и замысловатыми фигурами ледяных статуй. С заснеженного, заледеневшего утёса с православным крестом на вершине открывался вид на бескрайние снежные просторы царства её Величества Зимы. Горы-великаны, окутанные прозрачным туманом, отрясали иней с ветвей-лап деревьев, усеявших их склоны. Застыла, остановив свой бег, заколдованная Дедом Морозом заледеневшая река. Белая пустыня без конца и без края.

Летом здесь яблоку негде упасть, везде кипит жизнь, снуют лодки, кораблики, нет свободного места от отдыхающих на берегу, бесчисленных островках и косах туристов. Три летних месяца тут всегда праздник, шум, веселье. Люди как муравьи распознаются по реке на всех видах транспорта: яхтах, моторках, резинках, каноэ, да просто надувных матрасах и кругах, чтобы скрыться от изнуряющей жары в прохладных водах реки, её затонах и заводях. Теперь же здесь царит тишина и спокойствие. Природа умерла, превратив всё вокруг в лёд и снег, и заковав безумие разноцветных красок лета в бескрайний белый холод.

Но как же это прекрасно выглядит! Какой всё-таки талантливый художник и скульптор – зима! С одной стороны, от неё веет смертельным холодом, с другой стороны умирание жизни столь очаровательно и ни с чем не сравнимо. Как не бывает жизни без смерти, так не бывает лета без зимы.

Когда-то казалось, что их дубовый лес и овраг – забытый Богом уголок, где нет места городской суете, вдалеке от всей сутолоки, смрада и шума мегаполиса. Это медвежья заимка, вдали от магистралей и дорог, среди тишины изначальной природы… Но шли десятилетия и щупальца города постепенно стали добираться и сюда… Сначала сделали под каким-то предлогом дорогу, потом некие дельцы поставили магазин, посёлок начал наполняться благами цивилизации, от которых столько лет был оторван. Город настигал и этот, когда-то казалось заброшенный и неприступный уголок среди заповедной рощи. Он стремился его сожрать, как ненасытный монстр.

Но до этого ещё далеко, а пока в этом месте сохранялось ощущение таинства воссоединения с природой, побега от смога и реальности беспощадной урбанистической мясорубки, от суеты сует, в своё изначальное, неосознанное, где есть только ты и самые близкие тебе люди. Близкие – это и есть ты сам, каждый из них – это часть тебя, и в этой бескрайней заснеженной красоте ты засыпаешь, находя целостность, обретая смысл жизни, спокойствие и соединяя в себе мироздание, зная, что они рядом и теперь ты неделим, как правда, как истина.

*****

А дрова потрескивают в камине, дети суетятся на полу, играя в старые дачные игрушки, женщины готовят и накрывают на стол. Отец, как обычно, что-то делает по хозяйству – чистит снег, рубит дрова, периодически, втайне от матери, прикладываясь к животворящей стопке с домашним самогоном. Комната наполнена непередаваемым волшебных запахом мандаринов, жарящейся утки и салатов, а часы ни на секунду не замедляют свой бег, неминуемо стрелки приближаются к двенадцати. По ящику как всегда крутят «Иронию судьбы», «Служебный роман» и «Старый Новый год». Сверкает всеми огнями гирлянд огромная ёлка, которую вы по традиции берёте забесплатно, в девять вечера тридцать первого числа, когда вся ёлочные базары уже не знают, как избавиться от ставшего ненужным зелёного, ароматного и колючего товара. На ёлку-красавицу, как водится, нацеплено в виде украшений всё ненужное найденное на даче, словно в мультике про "Простоквашино", что в совокупности со старыми разбитыми ёлочными игрушками, оставшимися ещё с советских времён, создаёт иллюзию богатства и праздничного убранства.

Вот так же они всей семьёй встречали Новый год и год назад, и два, и десять. Правда раньше у них ещё бывали гости: друзья и родственники, но постепенно с годами они старели, обрастали бытовыми проблемами и им становилось всё тяжелее и тяжелее приезжать, а потом их и приглашать перестали, тем более что многих уже и в живых-то не было… В конце концов остались в этот новогодний праздник в заснеженном коттедже вдали от городского шума, посередине дубового леса-заповедника только самые близкие, ближний круг.

Санёк не принимал участие во всеобщей подготовке к празднику и застолью, он удобно развалился в кресле у камина, вытянув длинные ноги в удобных унтах и потягивал виски, изредка затягиваясь сигарой. Своё безделье он обосновывал периодически возмущающимся членам семьи тем, что итак уже сделал всё что мог. Во-первых, он всех привёз. Во-вторых, купил продукты и даже подарки. В-третьих, бесплатно раздобыл ёлку и приобрёл традиционный праздничный салют-фейерверк, куда без них в Новый год? Ну что от него могло быть ещё надо? Тем более ему ещё наряжаться в Деда Морозом и с ними же хороводы водить, а потом весь год слушать от младшего:

– Я знаю, что ты был Дедом Морозом, у тебя борода отклеилась!

Пусть другие теперь поработают, порежут салаты, почистят снег, помоют полы, а он уж как-нибудь посмотрит свои любимые старые фильмы по телику, в ожидании застолья и яств из новогоднего меню.

Глава 2.. Дядя Андрюша

Подготовка к Новому году шла полным ходом, стол был уже накрыт, ёлка наряжена, все празднично одеты, вот-вот пробьют куранты, и Президент как всегда должен объявить, как хорошо мы будем жить в следующем году. И вроде всё как обычно, всё как всегда… Но одна новость омрачала торжественное мероприятие и не давала всем родным за праздничным столом до конца расслабиться, то и дело подбрасывая ветки в огонь неприятной темы для разговора, которая была так не ко времени. Уже почти сутки назад дядя Андрюша, свояк, муж родной сестры матери из Москвы, впал в кому. О нём последнее время приходили не очень хорошие новости в части здоровья, но как-то не верилось, что всё настолько плохо. Каждый раз, когда сестра матери рыдала в трубку и рассказывала, что дяде Андрюше в очередной раз всё хуже и хуже, казалось, что нет, этого не может быть, что он выкарабкается, вот-вот он встанет с кровати, с которой не вставал уже два с половиной года и пойдёт, побежит, ему всего-то семьдесят… Тем более он после больниц, куда его клали каждый месяц, вроде даже поднимался духом, начинал общаться, шутить, пробовал подниматься.

Он вообще любил шутить, этот дядя Андрюша. По жизни был оптимистом и юмористом, даже разговаривал как-то необычно, афоризмами, не так как все. Само имя «дядя Андрюша», как бы странно оно не звучало, выбрал он себе сам, да так оно за ним и закрепилось. Он всех дядями называл – сына шести лет, племянника пяти, вот все и подхватили. Всегда с фирменной улыбочкой на лице, традиционным сарказмом и беззлобной шуточкой, в неизменной бейсболке, коих у него за всю жизнь скопилось бесчисленное множество всех цветов и фасонов, на них одно время была мода, таким его запомнили близкие. Он всегда хотел жить с шиком, чтобы жизнь вокруг фонтанировала, чтобы все вокруг понимали, что она удалась. В молодости он профессионально занимался футболом, который так и остался основным его увлечением на всю жизнь, можно сказать в чём-то её смыслом. Дядя Андрюша был роста среднего, с годами из стройного и поджарого постепенно становился всё круглее, как тот самый футбольный мячик, но нисколько не менялся с точки зрения жизнелюбия, оптимизма и особого ироничного взгляда на мир. Конечно, как и все москвичи, он любил нам, провинциалам, пустить пыль в глаза. У него первого появился Полароид, фантастика, моментальный фотоаппарат, который казался чудом, надо было ещё махать его маленькими, но цветными фотками из стороны в сторону, сушить. У нас-то ещё были советские «мыльницы», фотоувеличители… У него первого появилась люксовая семёрка, ВАЗ 2107 цвета морской волны, на фоне наших убогих старинных Нив и копеек. Первый клубный жёлтый пиджак, как у новых русских, первые американские джинсы. Всем этим дядя Андрюша показывал, что в Москве совсем другая, новая жизнь, что он успешен, он богат и красив, что жизнь удалась.

В молодости дядя Андрюша часто приезжал в гости к родителям Санька, в основном летом, в отпуск, потом так же гостеприимно он встречал своих провинциальных родственников и у себя дома, в столице. Правда жил он не в самой Москве, а в пригороде, в Мытищах и оттуда они добирались на электричке, но на это никто не обращал внимания. Те золотые времена юности, всеобщего добра и любви так и останутся в памяти, как нечто большое, тёплое, родное. Поездки в Тарханы, на родину Лермонтова, ночёвки в стогу сена в русском поле, Волга, лес, речушки, на которых останавливались, купались и жарили шашлык. Путешествия по Саратовским жарким степям, рыбалка на карпа ночью, раки, пойманные бреднями. «Поле, русское поле», которое горланили все вместе из машины. Потом кончился бензин, потом заблудились в полях и спрашивали у какой-то толи мордовки, толи казашки, как добраться до райцентра. Та ничего не понимала, зато очень хотела сесть в переполненную тачку, где её совсем не ждали, «чтобы подвезли», да так сноровисто, что от неё еле сбежали… Всё это пронеслось как один миг, как одно большое счастливое мгновение…

Вот в памяти всплывает поездка в Москву, традиционное откармливание голодного Поволжья мороженным, поход на ВДНХ, Арбат, Красную площадь, съёмки на Полароид, потом в ДК на кино «Начни с начала» с Макаревичем, 1985 год… Золотые времена, футбол в Лосиноостровском районе, где Санёк чтобы выиграть падал и хватал за ноги взрослых, а его брат, обидевшись, с плачем убегал в лес. Жизнь в СССР была как в одной большой семье. Все равны в своей бедности и, вместе с тем, молоды и счастливы.