© Богомолов Ю. С, 2017
* * *
«Декабрь. Предпраздничная тишь…»
Декабрь. Предпраздничная тишь.И – года нового во власти –Как перышко, как снег летишь.Повыше самых верхних крышДо вдохновения и страсти.
«Белым-бело…»Белым-бело.Побелкою прошелсяПо редким скверам черных городовМаляр тщедушный.Человек извелсяБез белизны.И слез глаза его полны.Белым-бело.Белее только светЖивой души.Как снег хрустит под каблукомЗаждавшихся сапог!И солнце каплею дрожитРасплавленной.И, если ты предполагаешь жить,Дружок, –Живи.Фигуры на доске расставлены.
Белым-бело.Побелкою прошелсяПо редким скверам черных городовМаляр тщедушный.Человек извелсяБез белизны.И слез глаза его полны.
Белым-бело.Белее только светЖивой души.Как снег хрустит под каблукомЗаждавшихся сапог!И солнце каплею дрожитРасплавленной.И, если ты предполагаешь жить,Дружок, –Живи.Фигуры на доске расставлены.
Прогулка по набережнойВот жизнь твоя – вглядись смелей.Вглядись – какие краски!И света белого белейОдин денек декабрьский.Один снежок. Один стежок.Один квартал до пристани.Один единственный дружок.Один дружок – единственный.
Вот жизнь твоя – вглядись смелей.Вглядись – какие краски!И света белого белейОдин денек декабрьский.
Один снежок. Один стежок.Один квартал до пристани.Один единственный дружок.Один дружок – единственный.
Поездка на родинуМеста родные. Край унылый.Лишь память может воссоздатьИ двор. И дом, в котором жил я.И скудной жизни благодать.
Места родные. Край унылый.Лишь память может воссоздатьИ двор. И дом, в котором жил я.И скудной жизни благодать.
«То долгий день. То долгий, долгий вечер…»То долгий день. То долгий, долгий вечер.Но жизнь, в итоге, коротка,Когда в саду, куртенку взяв на плечи,В ночи плывешь. И тонешь в речке Млечной.И под ногой не чувствуешь песка.
То долгий день. То долгий, долгий вечер.Но жизнь, в итоге, коротка,Когда в саду, куртенку взяв на плечи,В ночи плывешь. И тонешь в речке Млечной.И под ногой не чувствуешь песка.
Не пишет человек…Не пишет человек.Ты ждешь, а он не пишет.Он полагает, что слова излишниИ сути не сказать.Он много может полагать.Но, сердцу как же приказатьИ сердце всё же слышит, слышитТо ли слова, то ли мотив…И где он? Мертв ли? Жив?Когда бы знать! Когда бы знать!
Не пишет человек.Ты ждешь, а он не пишет.Он полагает, что слова излишниИ сути не сказать.Он много может полагать.
Но, сердцу как же приказатьИ сердце всё же слышит, слышитТо ли слова, то ли мотив…И где он? Мертв ли? Жив?Когда бы знать! Когда бы знать!
СентябрьПрирода склонна жить неторопливо,Задумчивость свою лелея по утрам.То улыбнётся, то споёт плаксиво,То успокоится и возвратится к снамНесбыточным. О трепетной поре.О клейких листиках. О ласковой удаче.Когда народ, прихлебывая чай на даче,Её, красотку юную, своей заботой грелИ называл голубушкой, касаткой…Теперь с народа взятки гладки.Сад опустел. Заброшен. Позабыт.Не слышен смех. И печка не горит.И вещи брошены. Насосы, бочки, банки,Пузатые бутыли, сковородки, склянки,Одежды влажный ворох, смятый плед,В сарае старенький велосипед,На чердаке вещей, наверно, с тыщу.В углу – корзинки. На столе билетАвтобусный. ДавнИшний…А в окнах вечером уже не светит свет.
Природа склонна жить неторопливо,Задумчивость свою лелея по утрам.То улыбнётся, то споёт плаксиво,То успокоится и возвратится к снам
Несбыточным. О трепетной поре.О клейких листиках. О ласковой удаче.Когда народ, прихлебывая чай на даче,Её, красотку юную, своей заботой грел
И называл голубушкой, касаткой…Теперь с народа взятки гладки.Сад опустел. Заброшен. Позабыт.Не слышен смех. И печка не горит.И вещи брошены. Насосы, бочки, банки,Пузатые бутыли, сковородки, склянки,Одежды влажный ворох, смятый плед,В сарае старенький велосипед,
На чердаке вещей, наверно, с тыщу.В углу – корзинки. На столе билетАвтобусный. ДавнИшний…А в окнах вечером уже не светит свет.
Зимняя тишинаНабегавшись.Высунув язык от атмосферного груза.Катишь за город. Один.А в сугробах дома.И понимаешь,Что самая лучшая музыка –Это, когда с небесной пластинкиЗвучит и звучит тишина.
Набегавшись.Высунув язык от атмосферного груза.Катишь за город. Один.А в сугробах дома.И понимаешь,Что самая лучшая музыка –Это, когда с небесной пластинкиЗвучит и звучит тишина.
Скандинавская ходьбаОн человечек был неброский.Он человечек был небритый.Он был, под старость, мягче воска,Поскольку жизнею побитый.Давно он не искал причиныСвоих поступков и соседей.Напротив магазин был винный.Но он шел дальше, тем не менее.И в доме, там, где проживалиЦельнопрактические душиЕго совсем почти не знали.Он не мешал. И не был нужен.Судьба к нему благоволилаИ на него не наседала.И вдаль от шумного кварталаГулять за ручку выводила.Он выходил в осенний вечер,Шел в парк безлистный почернелыйИ падал снег ему на плечи,Раскрашивая подбородок мелом.Он был немолод, неприветлив.Скорее низким был, чем рослым.Он никогда не знал ответыНа заданные в лоб вопросы.Но был своим в осеннем парке.Его там точно, узнавали.И ходоки, меняя палки,Его, по правде, не меняли.Одни махали ему ручкойДругие вежливо кивали,Но, набирая скорость круче,За поворотом исчезали.И он, по правде, был доволен.Да что! Он был почти что счастлив!Он был не одинок и воленСредь скандинавского участия.
Он человечек был неброский.Он человечек был небритый.Он был, под старость, мягче воска,Поскольку жизнею побитый.
Давно он не искал причиныСвоих поступков и соседей.Напротив магазин был винный.Но он шел дальше, тем не менее.И в доме, там, где проживалиЦельнопрактические душиЕго совсем почти не знали.Он не мешал. И не был нужен.
Судьба к нему благоволилаИ на него не наседала.И вдаль от шумного кварталаГулять за ручку выводила.
Он выходил в осенний вечер,Шел в парк безлистный почернелыйИ падал снег ему на плечи,Раскрашивая подбородок мелом.
Он был немолод, неприветлив.Скорее низким был, чем рослым.Он никогда не знал ответыНа заданные в лоб вопросы.
Но был своим в осеннем парке.Его там точно, узнавали.И ходоки, меняя палки,Его, по правде, не меняли.
Одни махали ему ручкойДругие вежливо кивали,Но, набирая скорость круче,За поворотом исчезали.
И он, по правде, был доволен.Да что! Он был почти что счастлив!Он был не одинок и воленСредь скандинавского участия.
«От детства только и осталось…»От детства только и осталось,Как от компостера, билет пробитый,Такая же, по сути, малость –Поселков череда. Их свиток.Их список скудный. Без эпитетов.Слова обычные, простые.Названия поселков: существительныеС разбросанными запятыми.Попробуем. Что держит памяти,Не знаю, решето иль сито?Но то, что держится, то впаяно.То замуровано. Прибито.Кузовка, Песковатка, АнниноКрутое, Байгора, Петровка.Как ни крути, им место занято.Судьбой очерчена тусовка.Срослись с тобою переправы.Домишки ветхие при въезде.Дороги тряские, ухабыИ ночью влажные созвездия.Дымы под утро над деревнею.Туман скользит по скатам крыш.Еще минута… Солнце светит,А ты, малец, так сладко спишь!
От детства только и осталось,Как от компостера, билет пробитый,Такая же, по сути, малость –Поселков череда. Их свиток.
Их список скудный. Без эпитетов.Слова обычные, простые.Названия поселков: существительныеС разбросанными запятыми.
Попробуем. Что держит памяти,Не знаю, решето иль сито?Но то, что держится, то впаяно.То замуровано. Прибито.
Кузовка, Песковатка, АнниноКрутое, Байгора, Петровка.Как ни крути, им место занято.Судьбой очерчена тусовка.
Срослись с тобою переправы.Домишки ветхие при въезде.Дороги тряские, ухабыИ ночью влажные созвездия.
Дымы под утро над деревнею.Туман скользит по скатам крыш.Еще минута… Солнце светит,А ты, малец, так сладко спишь!
Деревенский старожилБеда – не повод для тревог.С годами прибывают беды.Но сладок утренний глотокВоды в стакане, освещенной светом.И снисходителен прищурУсталых глаз. Их обладательНа все вопросы отвечает – «Пас!»Он – не игрок. Он – наблюдатель.Он курит крепкую махру.И, сидя сиднем на крылечке,Всех проходящих по селуЗовет с улыбкою сердечной.Всех баб и редких молодицПриветит ласковое слово.Среди разнообразных лицУже он не встречает новых.Всех деревенских пацановПо отчеству он величает.И родословную дворовДля сельсовета разъясняетНо где кончается село,А где он сам берет начало,О том не знает ничего.И, видно, никогда не знал он.
Беда – не повод для тревог.С годами прибывают беды.Но сладок утренний глотокВоды в стакане, освещенной светом.
И снисходителен прищурУсталых глаз. Их обладательНа все вопросы отвечает – «Пас!»Он – не игрок. Он – наблюдатель.
Он курит крепкую махру.И, сидя сиднем на крылечке,Всех проходящих по селуЗовет с улыбкою сердечной.
Всех баб и редких молодицПриветит ласковое слово.Среди разнообразных лицУже он не встречает новых.
Всех деревенских пацановПо отчеству он величает.И родословную дворовДля сельсовета разъясняет
Но где кончается село,А где он сам берет начало,О том не знает ничего.И, видно, никогда не знал он.
УлыбкаДекабрьская тьма. Остановка. Маршрутка.Сидишь у окна. Полудремы минутка.Езда на работу в сознании зыбком…Как вдруг промелькнула живая улыбка.Лицо, как лицо. И не сразу приметишь.Простое пальтишко. Покатые плечи.Улыбка же – нежит. Улыбка нас правит.И хрупкое сердце, как олово плавит.Такая улыбка в декабрьские дниСлучайную радость, как сторож хранит.Светило пропавшее нам замещает.Нас греет, голубит, щадит и прощает.
Декабрьская тьма. Остановка. Маршрутка.Сидишь у окна. Полудремы минутка.Езда на работу в сознании зыбком…Как вдруг промелькнула живая улыбка.
Лицо, как лицо. И не сразу приметишь.Простое пальтишко. Покатые плечи.Улыбка же – нежит. Улыбка нас правит.И хрупкое сердце, как олово плавит.
Такая улыбка в декабрьские дниСлучайную радость, как сторож хранит.Светило пропавшее нам замещает.Нас греет, голубит, щадит и прощает.
Нехитрая песенкаНехитрая песенка пока еще поется.И словА не подыскиваю – какие придется.То мелодию затяну, то на миг обрываю.То ниточку ловлю, то никак не поймаю.И тропка прибитая. Идешь медленно.Сосны на берегу золотисто-медные.Сквозь облако протянута солнечная спица.Голову поднимешь – голова кружИтся.
Нехитрая песенка пока еще поется.И словА не подыскиваю – какие придется.То мелодию затяну, то на миг обрываю.То ниточку ловлю, то никак не поймаю.
И тропка прибитая. Идешь медленно.Сосны на берегу золотисто-медные.Сквозь облако протянута солнечная спица.Голову поднимешь – голова кружИтся.
Деревенская идиллияИз города, где нет ни воздуха, ни воли,Надумали свинтить. Без лишних предисловий.Домишка маленький на Истре или Клязьме.Ну, что еще нам надобно для счастья?!Здесь лес простой, сквозной, пахучий.А воздух тихий. При движении певучий.На небе медленно-изменчивые тучиИ взгляд теряется вдали. И не бывает круче.Народ здесь «окает». И речка говорлива.В саду посадим мы и яблоню, и сливу.Соседская корова молоком приветит…И, может, поживем еще на белом свете!
Из города, где нет ни воздуха, ни воли,Надумали свинтить. Без лишних предисловий.Домишка маленький на Истре или Клязьме.Ну, что еще нам надобно для счастья?!
Здесь лес простой, сквозной, пахучий.А воздух тихий. При движении певучий.На небе медленно-изменчивые тучиИ взгляд теряется вдали. И не бывает круче.
Народ здесь «окает». И речка говорлива.В саду посадим мы и яблоню, и сливу.Соседская корова молоком приветит…И, может, поживем еще на белом свете!
Лилейник, камнеломка, ноготки…Лилейник, камнеломка, ноготки,Петуньи, хосты, дикий виноград…Размашистые, яркие мазкиМежду землей и воздухом парят.* * *Медведицы неполный пятизвездный ковш.Звезды полярной тусклый огонек.В куртёнке съёжился, чуть утишая дрожь…Как воздух влажен. Ах, как мир хорош!
Лилейник, камнеломка, ноготки,Петуньи, хосты, дикий виноград…Размашистые, яркие мазкиМежду землей и воздухом парят.
* * *
Медведицы неполный пятизвездный ковш.Звезды полярной тусклый огонек.В куртёнке съёжился, чуть утишая дрожь…Как воздух влажен. Ах, как мир хорош!
Пеликан в садуДенек обычный. Сада уголок.Поставили у ивы пеликана.Это – муляж. Изделье. Но упрямоОн втискивается в ряд живых существПочти неотличим от них с хвостом чернявым.И белых перьев в тусклом солнце блеск.И красный клюв. И взгляд невозмутимый.На полотне газона, потерявши вес,Того гляди, он снимется. И улетит лениво.
Денек обычный. Сада уголок.Поставили у ивы пеликана.Это – муляж. Изделье. Но упрямоОн втискивается в ряд живых существПочти неотличим от них с хвостом чернявым.
И белых перьев в тусклом солнце блеск.И красный клюв. И взгляд невозмутимый.На полотне газона, потерявши вес,Того гляди, он снимется. И улетит лениво.
Летнее утроУлетела, как бабочка, из подъезда соседкаВ белых майках играют шахматисты в беседке.Дворник кончил работу. Метлу зачехляет.Где-то варят клубнику. Дух клубничный витает.Как пчелиный укус, день, отчетлив и внятен.Зреют желтые яблоки солнечных пятен.В поднебесье колышется жаркое лето.И не знаешь на этом ты свете? На этом!
Улетела, как бабочка, из подъезда соседкаВ белых майках играют шахматисты в беседке.Дворник кончил работу. Метлу зачехляет.Где-то варят клубнику. Дух клубничный витает.
Как пчелиный укус, день, отчетлив и внятен.Зреют желтые яблоки солнечных пятен.В поднебесье колышется жаркое лето.И не знаешь на этом ты свете? На этом!
«Над крышами сельских домов…»Над крышами сельских домовЖивет первобытное царствоТяжелых ночных облаков,Похожих на школьные кляксы.И комнаты теплой уют,И чай за скатеркою чинныйВнезапно покажутся тутСлучайной ничтожной пылинкой,Что в миг растворится во тьмеХолодной межзвездной печали…Пойду-ка я лучше к жене.Поди, уже дома заждались!
Над крышами сельских домовЖивет первобытное царствоТяжелых ночных облаков,Похожих на школьные кляксы.И комнаты теплой уют,И чай за скатеркою чинныйВнезапно покажутся тутСлучайной ничтожной пылинкой,
Что в миг растворится во тьмеХолодной межзвездной печали…
Пойду-ка я лучше к жене.Поди, уже дома заждались!
ГрозаНа разных высотах плывут облака, постоянно меняясь.Еще тишина на земле, но в пространстве – смятенье.Как будто бои, высоко-высоко начинаясь,С большим запозданьем приходят, снижаясь, на землю.И первые звуки: глухое за лесом ворчанье.И свежий порыв: шевельнуло на яблоне ветку.И снова – уже ненадолго – молчаньеИ краснокирпичная тьма вместо яркого света.Пугливо-стремительно падают ласточки ниже.И грозные тучи на запад с востока несутся.И гром громыхает все яростней, злее, все ближеИ падает нА пол со звоном разбитое блюдце.И сердце в секунду сожмет налетевшая жалость.И трудно понять в первый миг, что же это разбилось?Ах, блюдце!? Какая счастливая малость.Лишь, блюдце. Какая нездешняя милость!
На разных высотах плывут облака, постоянно меняясь.Еще тишина на земле, но в пространстве – смятенье.Как будто бои, высоко-высоко начинаясь,С большим запозданьем приходят, снижаясь, на землю.
И первые звуки: глухое за лесом ворчанье.И свежий порыв: шевельнуло на яблоне ветку.И снова – уже ненадолго – молчаньеИ краснокирпичная тьма вместо яркого света.
Пугливо-стремительно падают ласточки ниже.И грозные тучи на запад с востока несутся.И гром громыхает все яростней, злее, все ближеИ падает нА пол со звоном разбитое блюдце.
И сердце в секунду сожмет налетевшая жалость.И трудно понять в первый миг, что же это разбилось?Ах, блюдце!? Какая счастливая малость.Лишь, блюдце. Какая нездешняя милость!
ПолустанокКак хорошо не опоздать,Куда бы ты ни шел.Хоть вдаль бежали поезда,Мне было не до поездов.Спешили люди на восток,На север и на юг.И шпал смолистый частоколЗакручивался в круг.И бедный, бедный человекВ заботах и трудахПереходил с ходьбы на бегИ вдаль летел впотьмах.А я стоял, как врытый столб.А может, я мечтал.Но есть ли в нашей жизни толк,Признаться, я не знал.Куда мне было сердце детьВ декабрьской темноте?Колесами срезая снег,Состав вперед летел.
Как хорошо не опоздать,Куда бы ты ни шел.Хоть вдаль бежали поезда,Мне было не до поездов.
Спешили люди на восток,На север и на юг.И шпал смолистый частоколЗакручивался в круг.
И бедный, бедный человекВ заботах и трудахПереходил с ходьбы на бегИ вдаль летел впотьмах.
А я стоял, как врытый столб.А может, я мечтал.Но есть ли в нашей жизни толк,Признаться, я не знал.
Куда мне было сердце детьВ декабрьской темноте?Колесами срезая снег,Состав вперед летел.
ДетствоВ год моего рожденья был сквознякИ холод был зимы непобедимый.Родители укутывали меня так,Что я остался все-таки живым и невредимым.Через года, как маленький ростокЧерез асфальт, с трудом я пробивался.Чумазый и голодный мой роток,Помимо корок, мало с чем встречался.И все-таки, скажу – счастливая пора!Для счастья не нужна была причина.Копеечка, стекляшка да игра,Да в доме брат или другой какой мужчина…Вот – жизнь страны, вот – жизнь ее детей.Не сходятся, как параллельные Евклида.На кухне коммунальной, меж дверей,Без устали читают Майна Рида.Пусть трапеза убога и скудна,Погода исключительно ненастна,Жестока, неприветлива страна,Но в детском восприятии – прекрасна.
В год моего рожденья был сквознякИ холод был зимы непобедимый.Родители укутывали меня так,Что я остался все-таки живым и невредимым.
Через года, как маленький ростокЧерез асфальт, с трудом я пробивался.Чумазый и голодный мой роток,Помимо корок, мало с чем встречался.
И все-таки, скажу – счастливая пора!Для счастья не нужна была причина.Копеечка, стекляшка да игра,Да в доме брат или другой какой мужчина…
Вот – жизнь страны, вот – жизнь ее детей.Не сходятся, как параллельные Евклида.На кухне коммунальной, меж дверей,Без устали читают Майна Рида.
Пусть трапеза убога и скудна,Погода исключительно ненастна,Жестока, неприветлива страна,Но в детском восприятии – прекрасна.
СтаростьК судьбе претензий нет. Поставим точку.Немногочисленным, хвала ее дарам.И каждый новый день – любезная отсрочка.Великодушие, проявленное к нам.Продвигается дело. Но и жизнь пролетает стрелою.Открываются веки. Но уже закрывается рот.Интересны походка, приветствие, жест человека.И, как правило, вовсе не интересен народ.* * *Вот и старость. Две линии меломПрочерчены. Одна вниз уводит, другаяВверх забирает. Бренное телоИстончается. Душа парит и и взлетает.
К судьбе претензий нет. Поставим точку.Немногочисленным, хвала ее дарам.И каждый новый день – любезная отсрочка.Великодушие, проявленное к нам.
Продвигается дело. Но и жизнь пролетает стрелою.Открываются веки. Но уже закрывается рот.Интересны походка, приветствие, жест человека.И, как правило, вовсе не интересен народ.
* * *
Вот и старость. Две линии меломПрочерчены. Одна вниз уводит, другаяВверх забирает. Бренное телоИстончается. Душа парит и и взлетает.
Мужчина в кожаном пальтоМужчина в кожаном пальтоОзяб. И потирает уши.Он где-то рядом с парком служит.А в парке выпивает. Граммов сто.Он пьет один. И друг ему не нужен.Он смотрит пристально на легкий снег…Как короток его остатний век!Как короток и благодушен.Свобода и зима. Таков его конек.А служба? Что ж. На то она и служба.Горит в глазах наивный огонекИ нежность обволакивает душу.И потому так красен его нос.И так избыточны его надежды.Как мальчик маленький, он не скрывает слезИ кутается в легкую одежду.
Мужчина в кожаном пальтоОзяб. И потирает уши.Он где-то рядом с парком служит.А в парке выпивает. Граммов сто.
Он пьет один. И друг ему не нужен.Он смотрит пристально на легкий снег…Как короток его остатний век!Как короток и благодушен.Свобода и зима. Таков его конек.А служба? Что ж. На то она и служба.Горит в глазах наивный огонекИ нежность обволакивает душу.
И потому так красен его нос.И так избыточны его надежды.Как мальчик маленький, он не скрывает слезИ кутается в легкую одежду.
Поздняя любовьЛюбуюсь на тебя, смотрю.И голова моя кружи́тся.К тебе тянусь, как к журавлюИ мне не надобно синицы.Я век бы рядышком ходилНебесным светом осиянный.И с тенью бы твоей дружил,А на тебя не строил планы.Тебе бы слов не говорил.Не беспокоил понапрасну.Умерил бы горячий пыл,Столь неуместный и опасный.Живи, как ласточка – паря.Всех без разбору одаряя,Моя вечерняя заря,Открыточка моя из рая.
Любуюсь на тебя, смотрю.И голова моя кружи́тся.К тебе тянусь, как к журавлюИ мне не надобно синицы.
Я век бы рядышком ходилНебесным светом осиянный.И с тенью бы твоей дружил,А на тебя не строил планы.
Тебе бы слов не говорил.Не беспокоил понапрасну.Умерил бы горячий пыл,Столь неуместный и опасный.
Живи, как ласточка – паря.Всех без разбору одаряя,Моя вечерняя заря,Открыточка моя из рая.
Страницаиз29
СкороКнижный режим












