И поймал устремленное ввысь пламя и из его зыбких, порхающих языков сотворил первую женщину – Лилит.
Come and fly now with the angelRise again now like the phoenixYour the love that lives foreverIn the heart that never dies, never diesHeart of Lilith!
Не без трепета душевного я вручила Глебу Юрьевичу листок бумаги и замерла в ожидании. Он прочел тему моей будущей диссертации и молча воззрился на меня. В его взгляде сквозили недоумение, разочарование и, кажется, даже жалость, что было не удивительно: я не производила впечатления роковой женщины, которую может интересовать подобная тема.
– Но почему именно Лилит? – после небольшой паузы поинтересовался он.
– А почему бы и нет? – ответила я вопросом на вопрос и слегка пожала плечами.
Он фыркнул, что всегда означало у господина профессора, заведующего кафедрой древней истории, нечто вроде смешка, потом снова заговорил, слегка передразнивая мою интонацию:
– В самом деле, почему бы и нет?.. – И с выражением продекламировал: – «Миф о Лилит. Шумерские и семитские истоки мифа. Демонизация образа богини–покровительницы. Преломление мифологического образа Лилит в сознании современного человека».
И снова уставился на меня. Однако теперь в глазах его не только присутствовал определенный интерес, но и прыгали чертики. Мне показалось, что в эту минуту я в буквальном смысле слова могу читать его мысли. А размышлял он о том, с чего бы это типичная серая мышка вроде меня (бесформенная современная одежда «ученой дамы», забранные в пучок на затылке темные волосы, не слишком модные очки и полное отсутствие макияжа) избрала для своей будущей диссертации столь нестандартную и интригующую тему.
Я скромно сидела на стуле возле его вместительного стола, заваленного бумагами, сложив руки на коленях, как прилежная ученица, и с надеждой смотрела на него. Далеко не всегда наш внешний облик соответствует внутреннему содержанию. Мой уж точно не соответствует. Но почему –то в присутственных местах я стараюсь быть незаметной, по возможности раствориться в окружающей среде – такая вот своеобразная социальная мимикрия из серии: я такая, какой вы желаете меня видеть. Не знаю наверняка, какой стиль одежды и какие внешние данные соответствуют статусу современной аспирантки, но скромность и трудолюбие, по идее, в любом случае должны приветствоваться. Да и в каком образе я должна была явиться к милейшему Глебу Юрьевичу, который во времена учебы в институте поначалу представлялся мне существом практически бесполым и совершенно поглощенным своими историческими изысканиями. И жена милейшего профессора была ему под стать: погруженная в свою науку археологиня, облаченная в какие–то странные наряды, вышедшие из моды лет двадцать тому назад, которые она, по –видимому, считала до сих пор модными. А быть может и не считала – просто надевала то, что под руку попадется.
Эта своеобразная парочка представляла собой редкостный по современным меркам тандем чокнутых бессребренников, для которых жизнь и наука слились в единое гармоничное целое, – этакий своеобразный, герметичный мирок, обустроенный для себя любимых, в котором им самим было вполне комфортно существовать. Возможно поэтому при общении с моим будущим (на это я очень надеялась) руководителем у меня порой возникало слегка тревожащее ощущение, будто он обитает не совсем в нашем мире, точнее, не здесь и сейчас, а где – то примерно пару–тройку тысяч лет тому назад, во времена шумерской, вавилонской или древнееврейской цивилизации.
Будучи студенткой даже не исторического, а библиотечного факультета, я старательно посещала все лекции по древней истории, включая первые пары, потому что по сравнению с другими преподавателями лекции Глеба Юрьевича были настолько яркими, запоминающимися и в чем–то даже захватывающими, что создавалось полное впечатление погружения в прошлое. Поэтому лекционный зал всегда был полон, и мы внимали любимому профессору, как завороженные. Откуда только брались у обычного на вид Глеба Юрьевича эти раскатистые интонации, эти артистичные жесты, эти выразительные паузы, во время которых в аудитории в прямом смысле слова можно было услышать, как муха пролетит, и которых в повседневной жизни у него не наблюдалось, так и осталось загадкой для меня и всех прочих студентов.
Около четырех месяцев тому назад, уже отработав несколько лет в солидной научной библиотеке, я заявилась лично к Глебу Юрьевичу на кафедру и попросилась к нему в аспирантуру. На кафедре тогда царили тишь да гладь, да божья благодать – шла летняя сессия. Естественно, перед этим я несколько раз звонила своему бывшему профессору, пока мы окончательно не условились о встрече. В тот раз он принял меня точь–в–точь как сегодня: восседал за своим столом в удобном вращающемся кресле, углубившись в какую–то доисторического вида книгу, и когда я приблизилась, бросил на меня рассеянный взгляд и сообщил, что пересдача назначена через два дня.
– Глеб Юрьевич, я не по поводу пересдачи.
– А, так вы в экспедицию записались… Отлично! Дату отъезда в деканате узнавайте, еще не точно.
– Да нет же, Глеб Юрьевич! Я вам звонила насчет аспирантуры, вы велели зайти сегодня, – терпеливо пояснила я.
Он недоуменно уставился на меня глубоко посаженными голубыми глазками, явно пытаясь припомнить, о чем речь, потом полистал еженедельник на столе и, наконец, радостно воскликнул:
– Нашел! Конечно – встреча с Лилей Ветровой. – При этом его пушистые серебряные волосы лихо поднялись надо лбом, образовав нечто вроде нимба. – Вы говорили, что хотели бы работать над диссертацией под моим руководством?
– Именно так.
– Что ж, это вполне возможно. Вполне. Да вы присаживайтесь, в ногах правды нет! – Он обождал, пока я устроилась на стуле, и продолжал: – И где вы теперь служите?
– В научной библиотеке.
– И зачем вам научная степень, если вы библиотечный работник?
– Как ни странно, у нас много «остепенённых» сотрудников. Помогает карьерному росту. Да и зарплата выше. Я, конечно, не из меркантильных соображений, но все же…
– Ну да, ну да! Понимаю. Всегда лучше, когда деньги есть, чем когда их нет, – подхватил он и несколько раз фыркнул – это был уже веселый и продолжительный смех.
Я вежливо улыбнулась, не желая переводить серьезный разговор в шутку, и продолжала гнуть свою линию.
– Видите ли, наша библиотека основана более века назад, с укоренившимися традициями и очень трепетным отношением к нашей просветительской миссии. Да–да, представьте себе! – мне показалось, что он снова готов фыркнуть. – Проводится серьёзная научная работа. У нас на хранении более пяти миллионов книг и рукописей. Есть уникальные по своему возрасту, даже пергаменты.
– Однако… мда… Знаю я ваше учреждение. Действительно, весьма солидное собрание рукописей. В молодости просиживал в читальном зале дни напролет. Надеюсь, вы не обиделись за свою библиотеку? – И когда я отрицательно качнула головой, тотчас успокоился и впал в задумчивость, словно что–то взвешивая про себя. Потом спросил: – Вы учились в нашем институте?
Я кивнула: «На библиотечном факультете. Посещала все ваши лекции».
– Да ладно, так уж и все?
Однако ему явно были приятны мои слова, пусть даже он счел их грубой лестью
– И что у вас было по древней истории?
– Отлично.
– Ну что же… Места в аспирантуре имеются. Пожалуй, я вас возьму. Сдавайте экзамены – и милости просим. Надеюсь, у вас все сложится удачно. Потом обдумайте тему диссертации и приходите ко мне. Где–нибудь в сентябре–октябре. Лучше в начале октября. Не уверен, что по древней истории экзаменовать вас буду я, потому что до сентября отбываю в экспедицию. Но на кафедре остаётся Лев Александрович. Я ему доверяю.
Погода стояла прекрасная – июнь выдался на редкость теплым и сухим. В широко распахнутые окна из окружавшего институтский корпус сада доносились голоса студентов и пение птиц. Вдруг в окно влетела небольшая птичка и стала метаться по комнате, потом уцепилась за вспузыренную ветром штору, что–то пискнула – и вылетела на улицу. Мы с любопытством следили за ней. Потом профессор посмотрел на меня и серьезно произнес: «Кажется, птичка поддержала мое решение», – и радостно фыркнул.
И вот, спустя почти четыре месяца, я снова оказалась на знакомой кафедре, сидела возле объемного стола Глеба Юрьевича, и напряженно ожидала решения своей участи.
Откровенно говоря, герр профессор никогда не претендовал на звание ангела небесного, как можно было бы представить себе из моих предыдущих слов. И то, что я всегда воспринимала его как существо бесполое – сугубо мое личное ощущение, вернее, принципы. Работа или деловые отношения должны исключать всяческую влюбленность, а тем более секс. Иначе количество проблем возрастает как снежный ком.
Невзирая на патологическую увлеченность древней историей, шумерами, вавилонянами и прочими канувшими в Лету цивилизациями, наш профессор отнюдь не являлся этаким современным анахоретом. Ранняя седина красила его и придавала импозантности. И хотя под определение красавца он совершенно точно не подпадал: нос картошкой, слишком полные губы, глубоко посаженные глаза, – однако удивительная артистичность при чтении лекций и умение остроумно пошутить приносили свои плоды в виде молоденьких влюбленных студенток, от общества которых он не отказывался. Да и возраст – всего сорок семь – для мужчины самое то: жизненный опыт, умудренность, интеллект. Не знаю, следил ли он специально за своей фигурой, но подтянутость, почти военная выправка и полное отсутствие «профессорского» животика, столь характерного для мужчин, ведущих сидячий образ жизни, плюс рост за сто восемьдесят, делали его весьма привлекательным для противоположного пола. Вероятно поэтому, несмотря на спаянный тандем: он и его жена–археологиня, – на нашем курсе поговаривали, будто во время летних экспедиций из его личной палатки под утро частенько выбирались студентки–практикантки. Но тут уж, как говорится, за что купила, за то и продаю: вполне возможно, подобные истории были лишь эротическими фантазиями юных особ, выдававшими их подсознательные желания, которые не имели ничего общего с реальной действительностью.
Итак, я пребывала в напряженном ожидании. Глеб Юрьевич смотрел на меня, я – на него.
– И все же – почему именно Лилит? – Снова повторил он свой вопрос. Очень уж ему хотелось докопаться до истины. Видно, чувствовал своей мужской интуицией некий подвох.
– Мне представляется, что эта тема не в полной мере раскрыта современной наукой.
– Даже так? Ну, не скажите! – он откинулся в кресле и прочел мне небольшую, но достаточно емкую, лекцию о Лилит.
– Пожалуй, я неверно выразилась, Глеб Юрьевич. Тема не раскрыта в том аспекте, в котором занимает меня. Я подразумеваю современную демонологию, социальный ракурс, предысторию возникновения столь агрессивного женского образа в общественном сознании.
– Но это, скорее, ближе к психологии, чем к древней истории, – он приподнял плечи и развел руками.
– Позвольте с вами не согласиться, – упрямо стояла я на своем. – Меня интересуют именно исторические корни мифа. Это очень важно для его понимания. Однако на психологическом аспекте образа Лилит, его влиянии на коллективное бессознательное и шире – на общественное сознание, мне бы тоже хотелось остановиться.
– Хмм… Возможно, возможно… – Он скрестил на груди руки и беззастенчиво меня разглядывал. – Но не увлекайтесь, у нас все же кафедра древней истории, а не социопсихологии. Впрочем… в отношении психологического аспекта можно будет проконсультироваться на кафедре психологии у профессора Антонова – он не откажет, тема нетривиальная.
– Да. Понимаю.
Похоже, он уже принял окончательное решение, и решение это было в мою пользу.
– Ну что же, Лиля Ветрова, вы победили! И я согласен разделить ношу избранной вами темы, а также те шишки, которые посыплются на вас во время защиты. – В глазах его заиграли синие искорки, весьма хулиганские. – Пора немного встряхнуть наших ретроградов! Лилит так Лилит. Кстати, имя у вас созвучное – Лиля. Надеюсь, вы избрали тему диссертации не только по созвучию имен? – и он громко фыркнул несколько раз, что–то сильно его веселило.
– Об этом я как –то не думала…. – потупив глаза, бессовестно солгала я.
Конечно, думала. Еще как думала. Вернее, знала, была уверена – все неспроста. Да и как объяснить профессору древней истории, пусть и малость чокнутому, что Лилит хочет, чтобы я о ней написала. Что она снится мне вот уже достаточно продолжительное время, и я уверена, что не смогу отделаться от ее навязчивого образа, пока, пока… Впрочем, сама не знаю.
Впервые она приснилась мне около года назад, если быть совершенно точной – восемь месяцев тому. И сон был настолько ярким и необычным (а я редко вижу сны, особенно цветные), что, проснувшись, я записала его в своем дневнике.
Но сначала это были не сны, а невнятный шепот, который со временем становился все более отчетливым и различимым. Сквозь дремоту до моего сознания доносился легкий и невесомый, словно ночной ветерок, женский голос: «Лиля… Лиля… проснись! Это я, Лилит… Я – это ты. Ты – это я.» И я просыпалась. Озиралась кругом. Ночь. Тишина. Никого. И снова засыпала. Так продолжалось с месяц. Потом мне стало казаться, что по комнате словно бы порхает легкий ветерок, овевая мое лицо, нежно целуя меня. Страшно почему–то не было. Было удивительно и до странности хорошо. А затем я однажды проснулась в собственном сне.
Страницаиз4
СкороКнижный режим
