Раздел 1. Строфы греховной лирики
Часть 1. Слова
Призыв
Взрыв дня, ни облачка… лишь купол вновь решаетнаивной человеческой мечтойзагадку неба.Хвоями качает прибрежный сад.
Я – времени: «Постой!Дай вновь пожить отрадою смятений!Дай захлебнуться зеленью надежд!
Пускай скорбят отверженные тени,пускай из-под состарившихся веждне слёзы…огнь себя извергнет властно,сжигая обветшалости мосты!Пусть то придёт, о чём молил напрасно,чего так ждал и так боялся ты!»
Первый страхСентябрь преступныйвздрогнул влажным телом…толкнул меня в мучительный простор.И вот я вновь клятвопреступник… ворна капище, давно осиротелом.Кинжалов жертвенных знакомая семьясемь «я» безжалостныхмне снова в грудь всадила,уснувший маятник – чугунное кадило —качнулся, семигрешием дымя.И сам себя в презренной немоте,увы!я слишком узнаю былого,как будто дни опять вернулись те,где – грешник – я мечтал о красоте!..Там казнью жизнь была,а избавленьем – слово.
Сентябрь преступныйвздрогнул влажным телом…толкнул меня в мучительный простор.
И вот я вновь клятвопреступник… ворна капище, давно осиротелом.
Кинжалов жертвенных знакомая семьясемь «я» безжалостныхмне снова в грудь всадила,уснувший маятник – чугунное кадило —качнулся, семигрешием дымя.
И сам себя в презренной немоте,увы!я слишком узнаю былого,как будто дни опять вернулись те,где – грешник – я мечтал о красоте!..Там казнью жизнь была,а избавленьем – слово.
Она призналасьО, эта осень! Санта Кроче!Твоё несчастное лицо…Казалась жизнь кивка короче,а стала вечной, как кольцо.Её края соединилисьщекой, коснувшейся руки.А может, мы себе приснились —рассудку… воле вопреки?Но эта осень!.. Санта Кроче!Меня уносит, как река,и солнце, что тоску пророчит,и влажная твоя рука.Иду на свет! В нём властью страшнойразверзлись тело и душа,и новой молодости брашназовут, агонией дыша.Приди, губительница, смело —погибнуть или погубить!Приди! Ты этого хотела!Нет благосклонного удела,ведь гибнуть – это значит жить.
О, эта осень! Санта Кроче!Твоё несчастное лицо…Казалась жизнь кивка короче,а стала вечной, как кольцо.
Её края соединилисьщекой, коснувшейся руки.А может, мы себе приснились —рассудку… воле вопреки?
Но эта осень!.. Санта Кроче!Меня уносит, как река,и солнце, что тоску пророчит,и влажная твоя рука.
Иду на свет! В нём властью страшнойразверзлись тело и душа,и новой молодости брашназовут, агонией дыша.
Приди, губительница, смело —погибнуть или погубить!
Приди! Ты этого хотела!Нет благосклонного удела,ведь гибнуть – это значит жить.
«Я не хотел расстаться с этим днём…»Я не хотел расстаться с этим днём!В нём оба мы незрячим упованьем —одним единственным, ещё слепым касаньем —повенчаны, как таинства огнём.И вся ты там – в заботах и тоске – …И весь я тут – в горячечном испуге – …Преступники, мы плачем друг о другеи таем, словно надпись на песке.
Я не хотел расстаться с этим днём!В нём оба мы незрячим упованьем —одним единственным, ещё слепым касаньем —повенчаны, как таинства огнём.
И вся ты там – в заботах и тоске – …И весь я тут – в горячечном испуге – …Преступники, мы плачем друг о другеи таем, словно надпись на песке.
СветТы счастлива была б простым обетованьем,но что могу тебе, о женщина, я дать?Терзаний долгий срок?Короткое свиданье?Разлучных вёрст железную кровать?Но ласки первый снег,но тихий бред касаний,но строк моих бездомное тепло…О, не отвергни же преступный дар желаний!Пусть станет в них тебеи страшно и светло!Всё свет… всё свет, что от любви исходит!Стенанье гибнущих и то благотворит!От сердца к сердцу на последнем переходеблажен наш путьиз раскалённых плит.
Ты счастлива была б простым обетованьем,но что могу тебе, о женщина, я дать?Терзаний долгий срок?Короткое свиданье?Разлучных вёрст железную кровать?
Но ласки первый снег,но тихий бред касаний,но строк моих бездомное тепло…О, не отвергни же преступный дар желаний!Пусть станет в них тебеи страшно и светло!
Всё свет… всё свет, что от любви исходит!Стенанье гибнущих и то благотворит!От сердца к сердцу на последнем переходеблажен наш путьиз раскалённых плит.
ОсвобождениеА знаешь, что такое – солнце?От страхов отрешённая душа,куда-то отворённое оконце,в какое-то сиянье, не дыша,от мира отлетающие тени,уснувший на перилах воробей,головки детской яблочное темяи сердца зов:«Скорее же, скорейпроснись в твоём качающемся тронеи, бледными ресницами шутя,приди в мои росистые ладони,стихом благословенное дитя!»
А знаешь, что такое – солнце?От страхов отрешённая душа,куда-то отворённое оконце,в какое-то сиянье, не дыша,от мира отлетающие тени,уснувший на перилах воробей,головки детской яблочное темяи сердца зов:«Скорее же, скорейпроснись в твоём качающемся тронеи, бледными ресницами шутя,приди в мои росистые ладони,стихом благословенное дитя!»
Флорентийский экстаз«И вдруг как солнце молодоеЛюбви признанье золотоеИсторглось из груди ея,И новый мир увидел я!..»Рассыпана, разобрана, смешнавсех невозможных прелестей обитель!Ты не жилец… теперь ты только зритель —голодный зверь, очнувшийся от сна.Тристановым туманом от низинневозмутимо дремлющей берлогиты встал, как хищник страшен,глух, как боги,своей несытой доли властелин.И жизнь – искательница невозбранных воль —рабынею поверглась благодарно.И Арно всхлипывал, и причащался Арно,а женственность счастливо и угарнотебе вручала участь, смысл и боль.
«И вдруг как солнце молодоеЛюбви признанье золотоеИсторглось из груди ея,И новый мир увидел я!..»
Рассыпана, разобрана, смешнавсех невозможных прелестей обитель!Ты не жилец… теперь ты только зритель —голодный зверь, очнувшийся от сна.
Тристановым туманом от низинневозмутимо дремлющей берлогиты встал, как хищник страшен,глух, как боги,своей несытой доли властелин.
И жизнь – искательница невозбранных воль —рабынею поверглась благодарно.И Арно всхлипывал, и причащался Арно,а женственность счастливо и угарнотебе вручала участь, смысл и боль.
ОстриёПровинившийся сын, на жену, как на мать,я взираю, горя от стыда и желаний.Ни себя не простить, ни судьбы не унять —нету дерзости алчной моей оправданий.И в покое твоём, и в усталых глазахя листаю греха обгорелую книгу.Ты тверда, а меня жжёт огонь, гложет страхза бездумную преданность сладкому мигу.Ты простишь (может быть?) мне паденье моёи любовью укроешь казнённое тело,но во мне будет жить остриё,остриётёмных жажд, что и старость смирить не сумела.
Провинившийся сын, на жену, как на мать,я взираю, горя от стыда и желаний.Ни себя не простить, ни судьбы не унять —нету дерзости алчной моей оправданий.
И в покое твоём, и в усталых глазахя листаю греха обгорелую книгу.Ты тверда, а меня жжёт огонь, гложет страхза бездумную преданность сладкому мигу.
Ты простишь (может быть?) мне паденье моёи любовью укроешь казнённое тело,но во мне будет жить остриё,остриётёмных жажд, что и старость смирить не сумела.
«Вместить любовь, вместить вину…»Вместить любовь, вместить винуи этот листопад надрывный…Вослед за солнцем грянут ливни,ты снова взвоешь на Луну.Разочарован сам собойи очарован заблужденьем,ты весь сочишься нетерпеньем —незнаньем, страхами, бедой.Кому – беда… тебе – стихии язва совести напрасной.Италия челом прекраснымтвои напутствует грехи.
Вместить любовь, вместить винуи этот листопад надрывный…Вослед за солнцем грянут ливни,ты снова взвоешь на Луну.
Разочарован сам собойи очарован заблужденьем,ты весь сочишься нетерпеньем —незнаньем, страхами, бедой.
Кому – беда… тебе – стихии язва совести напрасной.Италия челом прекраснымтвои напутствует грехи.
«Плещет вода…»Плещет водаплощадь светлатрудно годавыжечь дотлаЖизнь – чародейдолгих затеймного смертеймного гвоздейНыне вот тыжало мечтыдень красотысень наготыЧопорен ясердце ж змеятронув краяяд излияв чистый фонтанв девственность ранкрест что мне данлют как Коран Сникни постой под наготой и на постой в собственный зной Лёд остудить совесть забыть что-то любить кем-то не быть
Плещет водаплощадь светлатрудно годавыжечь дотла
Жизнь – чародейдолгих затеймного смертеймного гвоздей
Ныне вот тыжало мечтыдень красотысень наготы
Чопорен ясердце ж змеятронув краяяд излия
в чистый фонтанв девственность ранкрест что мне данлют как Коран
Сникни постой под наготой и на постой в собственный зной
Лёд остудить совесть забыть что-то любить кем-то не быть
ОжиданиеОтчаянье – плохой советчики утешитель никакой.Боль тела злей, разлука метче,непризрачен надежды зной.В разомкнутости ожиданий,казнящей вспышками звонков,ты будто червь в распухшей ране,ржавелый гвоздь – в крови стихов.Неперерубленного нервапульсирующая юдоль —единственный, последне-первый — ты боль… ты гнев… ты грех… ты ноль.Кусок изжаренного мясав аду сухой сковороды,ты ждёшь решительного часа,как охлаждающей воды.
Отчаянье – плохой советчики утешитель никакой.Боль тела злей, разлука метче,непризрачен надежды зной.
В разомкнутости ожиданий,казнящей вспышками звонков,ты будто червь в распухшей ране,ржавелый гвоздь – в крови стихов.
Неперерубленного нервапульсирующая юдоль —единственный, последне-первый — ты боль… ты гнев… ты грех… ты ноль.
Кусок изжаренного мясав аду сухой сковороды,ты ждёшь решительного часа,как охлаждающей воды.
ОтветыОпять из туч ненастие сочится,и речки плесневелые глазавновь не хотят на мне остановиться.Бьет колокол,и разума грозаопять сечёт нагое тело чувства,там – за холмами – свившего гнездо.Заложник ожиданья и искусства,я бесполезно множу сто на сто.Ты мне была обещана судьбою,священного безумия раба!Так что ж теперь вдруг сделалось с тобоюу трезвости позорного столба?Желтеющие набережных косыи горечь молодого ноября…ведь это не вопросы,не вопросы —скорей ответы, брошенные зря.
Опять из туч ненастие сочится,и речки плесневелые глазавновь не хотят на мне остановиться.Бьет колокол,и разума грозаопять сечёт нагое тело чувства,там – за холмами – свившего гнездо.Заложник ожиданья и искусства,я бесполезно множу сто на сто.
Ты мне была обещана судьбою,священного безумия раба!Так что ж теперь вдруг сделалось с тобоюу трезвости позорного столба?
Желтеющие набережных косыи горечь молодого ноября…ведь это не вопросы,не вопросы —скорей ответы, брошенные зря.
ВоззваниеНе будь ни смелой, ни трусливой.Останься честною собой —весенней яблонею, ивойнад рифмы гордой головой.Останься правдою перрона,блаженной мукой ясных глаз,склонись тому, чему ты склонна —грозой ли, грёзою ль на час.И краток путь и мутны слёзы,тебе застлавшие портреттого, в ком нет ни капли прозыи состраданья тоже нет.Очнись в самой себе тоскоюи, жизнь невольно прокляня,признай, как признают без боюконец войны — признай меня.Разоблачись от небыванья,в окне накрененном узрине только шёпот: «До свиданья!»,но две навстречные зари. Останься ты хоть недотрогой, меня хоть бесом назови — из не́были твоей убогой я требую тебя к любви.
Не будь ни смелой, ни трусливой.Останься честною собой —весенней яблонею, ивойнад рифмы гордой головой.
Останься правдою перрона,блаженной мукой ясных глаз,склонись тому, чему ты склонна —грозой ли, грёзою ль на час.
И краток путь и мутны слёзы,тебе застлавшие портреттого, в ком нет ни капли прозыи состраданья тоже нет.
Очнись в самой себе тоскоюи, жизнь невольно прокляня,признай, как признают без боюконец войны — признай меня.
Разоблачись от небыванья,в окне накрененном узрине только шёпот: «До свиданья!»,но две навстречные зари.
Останься ты хоть недотрогой, меня хоть бесом назови — из не́были твоей убогой я требую тебя к любви.
«Рвани сорочку нетерпенья…»Рвани сорочку нетерпеньяна задохнувшейся груди!Исторгни крика песнопенье,к обетованью припади.Пускай опять во младость болис зубов посыплется эмаль!Ты, презирающий юдоли,тебе ль покоя станет жаль?О чём жалеть ты можешь, лютый?Кому – смиренно сострадать?Когда в гортани – желчь минуты,а в сердце – гордости печать.
Рвани сорочку нетерпеньяна задохнувшейся груди!Исторгни крика песнопенье,к обетованью припади.
Пускай опять во младость болис зубов посыплется эмаль!Ты, презирающий юдоли,тебе ль покоя станет жаль?
О чём жалеть ты можешь, лютый?Кому – смиренно сострадать?Когда в гортани – желчь минуты,а в сердце – гордости печать.
Поспешное разочарованиеСовсем туман, совсем не видно неба.О, женственность, где мужество твоё?Каких расчётов сумрачная требав тебе тупит желанья остриё?В каком ты гаснешь необетованье?Какою прозой сломлены крыла?Иль это должное моё страданье,что ты была – как будто не была?Из тёмных дней слагаются недели,а дни – из чёрной осыпи минут,и гаснет жизнь в необожжённом теле,и кажется, что даже слёзы лгут.И только глаз, влюблённых и бессонных,дрожат лучи сквозь комканый перрон,…но ритм дорожных шпал……но перестук вагонный…«Чего ты ждал?» – хохочет жизнь вдогон.
Совсем туман, совсем не видно неба.О, женственность, где мужество твоё?Каких расчётов сумрачная требав тебе тупит желанья остриё?
В каком ты гаснешь необетованье?Какою прозой сломлены крыла?Иль это должное моё страданье,что ты была – как будто не была?
Из тёмных дней слагаются недели,а дни – из чёрной осыпи минут,и гаснет жизнь в необожжённом теле,и кажется, что даже слёзы лгут.
И только глаз, влюблённых и бессонных,дрожат лучи сквозь комканый перрон,…но ритм дорожных шпал……но перестук вагонный…«Чего ты ждал?» – хохочет жизнь вдогон.
«Обычный день, день осени случайный…»«Тот дикий лес, дремучий и грозящий,Чей давний ужас в памяти несу».Обычный день, день осени случайный,но всё необычайно в этом дне.В нём есть глаза твои,в нём есть касанье тайны,ножом желания прорезанной по мне.И именем твоим скупое обещанье,которое шутя произношу,и тот перрон немого расставанья,чей близкий ужас в памяти ношу.И тихий лепет твой в ночном канунепоследнего непрожитого дня,и шорох ласк, перегоревших втуне,лишь тёплым ветром дунувших в меня.Всё в этом дне: и рук твоих пожатья,и общих фраз загадочный язык,и то, чего не смею даже знать я,чего ты не сказала напрямик. Ты не смогла – нет женскому исхода! Ты не смогла – я не посмел спросить! За пять секунд до моего ухода звенела, как струна, молчанья нить. И размоталась вязь тончайшей стали между мечтой моей и Азией твоей. Мы оба на местах — мы оба промолчали. День осени томится у дверей. Томится и молчит, сияньем истекая, лишь обнажив звенящую струну. Наш жребий равен – есть судьба такая принадлежать несбывшемуся сну.
«Тот дикий лес, дремучий и грозящий,Чей давний ужас в памяти несу».
Обычный день, день осени случайный,но всё необычайно в этом дне.В нём есть глаза твои,в нём есть касанье тайны,ножом желания прорезанной по мне.
И именем твоим скупое обещанье,которое шутя произношу,и тот перрон немого расставанья,чей близкий ужас в памяти ношу.
И тихий лепет твой в ночном канунепоследнего непрожитого дня,и шорох ласк, перегоревших втуне,лишь тёплым ветром дунувших в меня.
Всё в этом дне: и рук твоих пожатья,и общих фраз загадочный язык,и то, чего не смею даже знать я,чего ты не сказала напрямик.
Ты не смогла – нет женскому исхода! Ты не смогла – я не посмел спросить! За пять секунд до моего ухода звенела, как струна, молчанья нить.
И размоталась вязь тончайшей стали между мечтой моей и Азией твоей. Мы оба на местах — мы оба промолчали. День осени томится у дверей.
Томится и молчит, сияньем истекая, лишь обнажив звенящую струну. Наш жребий равен – есть судьба такая принадлежать несбывшемуся сну.
СомнениеСегодня я верю – ты снова придёшь!Сегодня мне солнце на пальцах гадает,и селезнем сердце над речкой порхает,крылами студя неуёмности дрожь.Но, может быть, тщетно я солнечным лётомсебя уповаю и радость ловлю?Но, может быть, грешное слово «Люблю!»уже схоронила под гиблым расчётомпреступная дева, чужая жена,которую я за наперсницу принял,которой вручил это сладкое имя,не чая подвохов, не ведая дна?И падает камнем в лицо подозреньюожившего чувства минутный остов,и страшно, как смерть, упований пареньенад городом грёз и несчётных мостов.
Сегодня я верю – ты снова придёшь!Сегодня мне солнце на пальцах гадает,и селезнем сердце над речкой порхает,крылами студя неуёмности дрожь.
Но, может быть, тщетно я солнечным лётомсебя уповаю и радость ловлю?Но, может быть, грешное слово «Люблю!»уже схоронила под гиблым расчётом
преступная дева, чужая жена,которую я за наперсницу принял,которой вручил это сладкое имя,не чая подвохов, не ведая дна?
И падает камнем в лицо подозреньюожившего чувства минутный остов,и страшно, как смерть, упований пареньенад городом грёз и несчётных мостов.
«Эта осень дымилась как сердце моё…»Эта осень дымилась как сердце моё,синевой неиспитой казня и венчая:сладких пыток искус, тёмных правд остриёи клубящийся зов из-за холмного края.Город пел!Лил фонтан свой хрустальный напев,и струи обожали сквозящую ласкувсемогущего солнца лукавых лучей.Жизнь бесстыдно роняла отчаянья маску.Свиристел от восторгов железный вольерравнодушного птичника.Визги и трели —словно клеток не зная – свободой звенели.Счастью не было уз…жаждам не было мер…В эту осень мечтами я смел исходить,беззаконную ласку на сердце лелея,и преступно желать,и преступно любить…и строку оживлять ремеслом чародея.
Эта осень дымилась как сердце моё,синевой неиспитой казня и венчая:сладких пыток искус, тёмных правд остриёи клубящийся зов из-за холмного края.
Город пел!Лил фонтан свой хрустальный напев,и струи обожали сквозящую ласкувсемогущего солнца лукавых лучей.Жизнь бесстыдно роняла отчаянья маску.
Свиристел от восторгов железный вольерравнодушного птичника.Визги и трели —словно клеток не зная – свободой звенели.Счастью не было уз…жаждам не было мер…
В эту осень мечтами я смел исходить,беззаконную ласку на сердце лелея,и преступно желать,и преступно любить…и строку оживлять ремеслом чародея.
УжасУжас не в том, что водой по пескуболь пробегает, смывая надежду.Ужас не в том, что кольчуги одеждутелу не снесть,что приставлен к вискуствол безрасчётно упавшего словав пороховой непроглядности дня,ужас во мне – он как жизни основавпрыснут под кожу, ожогом звеня.В нём догорит и рассыплется гарьюзамок молчаний – непрочная крепь.В нём безотрадною склизкою тварью«завтра» вползает в безвременья степь.В ужасе этом предчувствия моребледным обманным мерцаньем дрожит.Ужасом этим, как плаканным горем,сердце и мается и дорожит.
Ужас не в том, что водой по пескуболь пробегает, смывая надежду.Ужас не в том, что кольчуги одеждутелу не снесть,что приставлен к вискуствол безрасчётно упавшего словав пороховой непроглядности дня,
ужас во мне – он как жизни основавпрыснут под кожу, ожогом звеня.
В нём догорит и рассыплется гарьюзамок молчаний – непрочная крепь.В нём безотрадною склизкою тварью«завтра» вползает в безвременья степь.
В ужасе этом предчувствия моребледным обманным мерцаньем дрожит.
Ужасом этим, как плаканным горем,сердце и мается и дорожит.
ТелефонТвой голос не нашёл меня в распадедыханьем прерываемых гудков.Судьба твоя опять стояла сзадитупым конвойным.В лагерной оградене смели мы и думать о пощаде,не смели звать… не находили слов.И что же губы молвили твои?И что они, запнувшись, подавили?Какой навстречной пламенной струине дождался твой рот в казённой былиобычного нетрудного звонка?И где был я (или, быть может, не был?) —тоскою меряя пространства злую небыльи думая: «О, как ты далека!»
Твой голос не нашёл меня в распадедыханьем прерываемых гудков.Судьба твоя опять стояла сзадитупым конвойным.В лагерной оградене смели мы и думать о пощаде,не смели звать… не находили слов.
И что же губы молвили твои?И что они, запнувшись, подавили?Какой навстречной пламенной струине дождался твой рот в казённой былиобычного нетрудного звонка?
И где был я (или, быть может, не был?) —тоскою меряя пространства злую небыльи думая: «О, как ты далека!»
Страницаиз13
СкороКнижный режим
