Глава III. Кучер в васильковой шубе и глазетовом кушаке. – Будуар госпожи среднего сословия. – Добродетельный человек с огромным ртом
Прошел день, другой, третий; офицер с серебряными эполетами не является и не шлет денег. По прошествии четырех дней Петр Александрыч написал письмо к офицеру:
«Мне крайняя нужда в деньгах, а из деревни я еще не получил. Сделай одолжение, mon cher ami, пришли сто рублей, которые ты намедни проиграл мне. Что новенького? Вчера я был у Бобыниных. Молодецки иду на приступ, все говорил с ней о любви. Ах, женщины! женщины! что, если б не было на свете женщин? Моя Катишь меня с ума сводит. В ожидании ста рублей
tout a vous
П. P.»
Петр Александрыч запечатал письмо и написал на конверте:
Monsieur de Anisieff.
– Кучеру новую шубу принесли-с, – сказал Гришка.
– Принесли?
Петр Александрыч вдруг оживился и вскочил со стула.
– Вели же ему поскорей одеться и прийти сюда.
Кучер явился в светло-васильковой шубе, отороченной кошкой. Его сопровождал портной с ярко-пунцовой шапкой в руке: на шапке лежали глазетовые и парчовые кушаки.
У Петра Александрыча разбежались глаза. Прежде он бросился к кучеру, потом к портному; и шуба хороша, а шапка прелесть, и кушаки блестящие!
Шуба сшита удивительно.
– Застегни-ка, Васька, ее на все пуговицы да надень шапку.
Петр Александрыч обошел кругом кучера.
– Славно!..
«Какой бы только кушак выбрать? (его взяло раздумье) парчовый ли с цветами или просто глазетовый золотой?»
– А кушаки, любезный, какие моднее? – спросил он у портного в нерешительности.
– Это уж, батюшка, все самые княжеские, самые последние. Какой вам приглянется; по-нашему, все единственно, что тот, что другой.
– Ну, я возьму глазетовый; только знаешь, любезный, надобно его сложить пошире, на два пальца еще прибавить, так он будет виднее. Сложи-ка теперь… Вот так…
Портной подал счет барину и начал повязывать кучеру кушак.
Барин, не смотря, бросил счет на стол и подумал: «Блесну же я теперь перед Катериной Ивановной! Пущу же я ей пыль в глаза! Кучера не у многих и аристократов так одеты».
– Васька, смотри же, беречь платье. Я сейчас поеду: поди поскорей, заложи, да все новое и сбрую новую…
Кучер ушел.
– А касательно счетца-то-с? – заметил портной.
– Да! да!
Петр Александрыч взял счет со стола и начал его внимательно рассматривать.
– Двести девяносто пять рублей?
– Точно так-с.
– Хорошо, любезный, хорошо…
– Сейчас пожалуете?
– Нет… то есть… не сейчас… у меня, вот видишь ли, и есть деньги, но один приятель взял до вечера. Завтра пришлю… на днях непременно.
«Охотничий кафтан!» – подумал Петр Александрыч, садясь в сани с сияющим лицом.
У тротуара на Английской набережной он вышел, а саням приказал ехать за ним, не отставая.
Прогуливаясь, он беспрестанно оглядывался назад.
– Васька, держись прямее! у тебя какая-то странная посадка.
Кучер выпрямился.
– Послушай, братец, спусти кушак немного пониже…
Навстречу Онагру попался Дмитрий Васильич.
Дмитрий Васильич шел с Владимиром Матвеичем Завьяловым, с тем самым, который известен был в некоторых средних кружках петербургского общества под именем прекрасного человека. Они с жаром о чем-то рассуждали.
– Мое почтение, Дмитрий Васильич! – сказал Онагр.
– А! что вы, гуляете?
– Гуляю-с.
– Это не ваш ли такой блестящий кучер?
– Мой-с.
– Мотаете, молодой человек, мотаете! А маменька жалуется на неурожаи… До свиданья!
Петр Александрыч поморщился.
«Что ему за дело, мотаю я или нет? Однако кучера-то он не мог не заметить: видно, эффектно одет. Не съездить ли мне к Катерине Ивановне? теперь, верно, у нее никого нет. Поеду!..»
В дверях будуара Катерины Ивановны он встретился с господином очень высокого роста, плечистым, худощавым, но крепкого сложения, с лицом смуглым и с черными усами. На этом господине был темный сюртук, застегнутый на все пуговицы, крепкий, волосяной галстук и казацкие широкие шаровары.
Этот господин посмотрел на Онагра, подернул бровями и расправил ус.
Онагр с чувством собственного достоинства застегнул пуговицу своей желтой лакированной перчатки и ответствовал усачу величавым взором, в котором выразилась вся бесконечность светской гордости.
«Что это за человек? – подумал он, – я его встречаю в третий раз у Катерины Ивановны; как можно принимать таких?»
В будуаре г-жи Бобыниной царствовал полусвет. Цветные стекла вполовину закрывали окна; между окон стояла массивная горка с амурами, огонек тлелся в камине.
Она в широком пеньюаре сидела на штофном диване, в одном из тех грациозных положений, о которых так хорошо рассказывают русские светские повествователи.
Она одна!
Медленно, неохотно приподнялась она от эластической спинки дивана, увидев Онагра…
– Pardon! – сказала она молодому человеку, прикоснувшись двумя пальчиками к пеньюару, – что я так принимаю вас; я не совсем здорова, но для коротких знакомых можно позволить себе, я думаю, эту небольшую вольность.
Онагр поправил свою голубую жилетку и подумал: «Браво! да она, кажется, очень неравнодушна ко мне!»
Он отвечал:
– Помилуйте, мне гораздо приятнее, что вы… только не обеспокоил ли я вас?.. Сейчас на Английской набережной видел Дмитрия Васильича…
– Право?
– А как ветрено сегодня, вы не можете себе представить, – такой резкий ветер с моря.
– Неужели?
– Вот у вас очень тепло: бесподобное изобретение камин. Не будете ли вы в середу у Калпинской?.. Там иногда бывает приятно.
– В середу… что у нас сегодня?
– Суббота.
– Да, я непременно у нее буду…
«Как бы придраться, чтоб поговорить о любви?» – подумал Онагр, перевертывая шляпу.
– Ваш будуар, – начал он, осматривая потолок и стены, – убран с большим вкусом; это маленький храм… Из него выйти не хочется…
Онагр пристально посмотрел на свою богиню.
– И этот полусвет, – продолжал он, – так располагает к мечтаниям, к лю…
– Господин Иконин, – сказал слуга.
«Черт возьми! – подумал Онагр, – я только было расходился, чудесные фразы пришли в голову, а тут кого-то нелегкое принесло, как нарочно».
– Проси, – сказала Катерина Ивановна слуге, накидывая на себя шаль и поправляя волосы.
– Кто это такой Иконин?
– Один отличный старичок, добродетельной жизни, немножко странный, впрочем, он имеет важное место на службе.
В комнате показался человек небольшого роста, пожилой, с коротко подстриженными волосами, с большими карими глазами и с огромным ртом, в вицмундире с пуфами на рукавах. Он молча подошел к ручке Катерины Ивановны, потом голова его покачнулась на неподвижном туловище, как у автомата; потом рот его раздвинулся до ушей, а веки захлопали – то была улыбка.
– Как я рада вас видеть, Филипп Иваныч! – сказала ему хозяйка.
– Покорно благодарю-с.
– Милости прошу садиться.
Катерина Ивановна придвинула для него стул к дивану.
При взгляде на Онагра голова добродетельного старичка с огромным ртом снова покачнулась. Он сел.
Полминуты безмолвия.
– Как вы в своем здоровье-с?
– Слава богу!
– А супруг ваш-с?
– И он слава богу; его нет дома.
– На службе-с?
– Кажется.
– Много, я полагаю, занятий-с у Дмитрия Васильича?
– Очень много.
За сим последовала минута молчания, после которой добродетельный старичок с огромным ртом вынул из кармана две тоненькие брошюрки нравственного содержания.
– Вот-с я вам принес-с. Прекрасные речи-с, весьма красноречиво написанные. Не угодно ли-с, я вам прочту.
– Сделайте милость, Филипп Иваныч: вы знаете, что я люблю все нравственное.
Он развернул одну брошюрку и начал читать.
Чтение продолжалось три четверти часа. Онагр повертывался на стуле и, кусая губы, смотрел на свою желтую перчатку.
– Что вы никогда не приедете к нам на вечер, Филипп Иваныч? – сказала Катерина Ивановна после чтения.
– Покорно благодарю-с; я на вечера не езжу-с…
– Правда, вам наши светские собрания кажутся тягостными и ничтожными…
Катерина Ивановна вздохнула.
– Счастлив, кто может вести такую добродетельную жизнь, как вы!
Филипп Иваныч покачнул голову.
Вслед за этим он завел речь о производстве одного начальника отделения в вице – директоры, одного коллежского советника в статские советники, о любви к ближнему и о безнравственности современной литературы. Потом он приподнялся, совершил свой обычный обряд приложения к ручке и ушел. Катерина Ивановна провожала его до дверей залы.
– Вот человек! – сказала она Онагру, возвратясь в будуар, – таких людей мало; что за ум, что за ученость! и притом это истинно добродетельный человек.
– Да это сейчас видно, – отвечал Онагр.
«Терпеть не могу эдаких, – подумал он, – только мешают волочиться; очень приятно слушать их проповеди!»
Вошел слуга.
– Барин вас просит к себе, сударыня; он сейчас приехал.
Катерина Ивановна сказала Онагру:
– Извините, до свидания, – и выпорхнула из комнаты, как птичка.
«Если бы не этот проклятый чтец, может быть, сегодня…» – подумал Онагр. – Васька! пошел куда-нибудь… ну, хоть на Дворцовую набережную, а там на Невский – и домой… Васька, что, я думаю, другие кучера теперь смотрят на тебя?
– Как же-с, сейчас, Петр Александрыч, два господина спрашивали? чьи сани.
– Хорошо одетые?
– Да-с. Должно быть, важные господа.
Онагр улыбнулся.
