III
Уже светало; раннее утра весело глядело в окна кабинета; сад просыпался. Тревожный шепот ночи сменялся жизнерадостною болтовней раннего утра. Суздальцев лежал на кушетке и усталыми глазами смотрел в окно. Он уже не мучился более. В его голове созрело решение.
В восемь часов в кабинет Суздальцева вошел доктор, хохол Абраменко, румяный и добродушный толстяк. Он поглядел на Суздальцева, покачал головою, посвистал и сказал:
– А паныч сильно занедужил! О-о? Это не хорошо!
Они поздоровались. Абраменко заглянул в глаза Игнатия Николаича.
– Небось инфлюэнца?
– Должно быть. – Игнатий Николаич улыбнулся и добавил:
– Лечить ее будем после чаю.
Доктор потрепал колено Суздальцева.
– Добре, паныч!
Игнатий Николаич встал с кушетки, посмотрел на себя в зеркало, поправил рукою волосы и пригласил Абраменко в столовую.
Когда они вошли туда, на столе уже кипел самовары Ольга Сергеевна сидела за столом бледная, с покрасневшими глазами; против неё прихлебывал из стакана чай Тирольский. Ольга Сергеевна поцеловала мужа, поздоровалась с доктором и представила им Тирольского. Сели пить чай. Абраменко поедал лепешки и шутил. Тирольский рассказывал о Петербурге, а Суздальцев упорно молчал, забывая свой стакан. Порою он исподлобья взглядывал на Тирольского, как бы о чем-то припоминая. Лицо Тирольского казалось ему знакомым. Наконец он вспомнил: в альбоме Ольги Сергеевны есть несколько карточек Тирольского. Ольга Сергеевна украдкой посматривала на мужа. Он сидел бледный, углубленный в самого себя. Его пиджак был испачкан в траве, волосы непричесаны, под глазами синели круги. Ольга Сергеевна внезапно вспомнила; кажется, сегодня на рассвете она видела во сне мужа, именно, в таком виде; в его глазах стояли слезы и гнев. И еще какое-то чувство не то сожаления, не то презрения, наполнившее ее кошмаром. Она притихла за столом, будто осунулась и погасла.
Чай был допит. Ольга Сергеевна ушла по хозяйству, а Игнатий Николаич пригласил мужчин к себе в кабинет. Он вошел последним и на ключ запер за собою дверь; доктор с недоумением посмотрел на него. Суздальцев молча подошел к стен, увешанной разным оружием, и снял с гвоздя казацкую нагайку. Абраменко и Тирольский переглянулись. Они решительно не понимали, что хочет делать с нагайкой Игнатий Николаич. Суздальцев обернулся к ним; он был бледен, как полотно. Он хотел говорить, но сильное волнение сковало его язык. Так прошло несколько минут. Абраменко пытался понять причину странного поведения Суздальцева. Тирольским овладевал безотчетный страх; и доктор и он побледнели.
Наконец Суздальцев заговорил.
– Есть люди, – начал он, – работники, и есть люди хищники. Работники трудятся, стремятся к достижению намеченных целей, мечтают о будущности всех окружающих их, о будущности всего человечества; хищники думают только об удовлетворении своего аппетита. Работники изощряют ум, обливаются потом, гнут спину; хищники падают как ястреба и берут добычу слету. Работники ненавидят хищников, хищники презирают рабочих! Так?
Суздальский передохнул, все более и более бледнея.
– Вы, господин Тирольский, – хищник, я – работник! – вскрикнул он вдруг. – Я вырвал женщину из когтей хищников и пытался сделать ее такой же работницей, как и я, но вы упали как ястреб, и вырвали мою долю. Вы отняли мое приобретение, и я схватился за нож! – Да за нож! Ибо у рабочих с хищниками никакого мира заключено быть не может. Ведь тут же борьба на жизнь и смерть между двумя противоположными силами слагающими жизнь. Или они – хозяева жизни, или мы! Вот в чем тут вопрос!
Суздальцева передернуло. Его губы искривились.
– Господин Тирольский, – повысил он голос, – согласны ли вы стреляться со мною здесь, не выходя из кабинета, на смерть?
Тирольский вздрогнул. Он хотел что-то сказать и только растерянно улыбнулся.
Суздальцев повторил вопрос и стиснул рукою нагайку. Доктор подошел к нему.
– Милый Игнатий Николаич, что с вами? – сказал он бледный, силясь овладеть собою. – Образумьтесь, голубчик; нельзя ли уладить как-нибудь иначе?
– Дорогой доктор, простите, но я делаю вас невольным секундантом. Нам надо стреляться, необходимо кому-нибудь умереть, – проговорил Суздальцев.
Его голос дрожал и прыгал.
– Господин Тирольский, – бешено крикнул он, – будете ли вы со мною стреляться, иначе я изобью вас нагайкой!
Тирольский несколько овладел собою.
– Послушайте, Игнатий Николаич, нам надо объясниться… – прошептал он, пожимая плечами.
– Господин Тирольский! – крикнул Суздальский и замахнулся нагайкой.
Тирольский съежился и прошептал:
– В таком случае я согласен…
Его забила лихорадка. Он посмотрел на окно. Если бы оно не было так далеко, он мог бы выскочить в сад.
Условия следующие, – проговорил Суздальцев: – стрелять по жребию на расстоянии комнаты, причем стреляющий имеет право сделать три шага.
– Это будет в упор, – заметил доктор, – это уж слишком…
– Милый доктор, – Суздальцев тронул плечо Абраменки, – неужели вы хотите, чтобы я совершил убийство?
В глазах доктора внезапно сверкнула ненависть.
Кивнув на Тирольского, он проговорил:
– Паныч, избейте его нагайкой, и делу конец!
Тирольский рванулся было с места, сверкнув на доктора глазами, но опомнился, побледнел и проговорил:
– Оскорбляете перед поединком? Какая низость!
Суздальцев молчал. Доктор покачал головою и вздохнул.
Игнатий Николаич снял со стены два совершенно одинаковых револьвера и подал их доктору; затем он вынул из кошелька медную монету; Абраменко взял ее и положил на свою широкую ладонь. Внезапно у него снова явилась на Тирольского злоба. «Таких трутней бить надо!» подумал он и спросил, сверкая глазами.
– Господин Тирольский, орел или плата?
Он подкидывал монету на ладони и злобно смотрел на Тирольского. Щеки Тирольского задрожали.
– Плата, – прошептал он.
В кабинете стало тихо. Доктор подбросил монету. Она со звоном упала на пол. Доктор нагнулся к ней и крикнул:
– Орел! Игнатий Николаич, вам стрелять первому!
Он подал противникам по револьверу. Суздальцев стал в нескольких шагах от Тирольского с револьвером в руках. Тирольский с ужасом смотрел на противника.
– Послушайте, внезапно прошептал он, умоляюще поднимая глаза, – я уеду сейчас же, я буду просить у вас извинения, вы никогда не услышите о моем имени…
Он не договорил. Суздальцев сделал первый шаг и прищурил глаз. Он бледнел все больше и больше, но рука его не дрожала.
У Тирольского затряслись колени. Сейчас Суздальцев сделает последний шаг и размозжить ему голову.
«Умирать за один, хороший момент, – подумал он, – как это глупо!»
Но у него тоже в руках оружие, и он может спасти свою жизнь. Тирольский поймал себя на этой мысли и с отвращением содрогнулся. Он был противень самому себе.
Суздальцев готовился сделать последний шаг. Тирольский откинулся назад, все его лицо внезапно перекосилось, и, быстро подняв револьвер, он в упор выстрелил в Суздальцева.
Суздальцев упал как подкошенный. Когда Ольгу Сергеевну впустили в кабинет мужа, он лежал на кушетке без признаков жизни. На левом боку его парусинового пиджака медленно расплывалось темно-красное с черною сердцевиною пятно.
