Предисловие
Признаться, я думала, что в последние годы Миша стихов не писал. Оказалось ~ потихонечку пишет… «Почему же ты не дал их для книги?» ~ удивилась я. Автор, верный своим оригинальным жизненным принципам, ответил: «Если я издам все лучшее сразу, то что же останется на потом?»…
И вот перед нами оно, обещанное – «оставленное на потом» и написанное в последние годы. Не скрою, что читая книгу, я была радостно удивлена: ибо здесь гораздо более отчетливо и уверенно, чем в первой книге («Заветное желание») перед нами предстает автор сильный, яркий, переждавший все многолетние упреки в «излишней традиционности», «романтизме», «старомодности» и проч. – и оставшийся самим собой, более того – превратившийся в зрелого и уверенного в себе поэта. Так и кажется, что все эти годы Миша Ромм скрывал под доброй улыбкой и напускной самокритичностью – бомбу. Пожалуй, такой бомбой может стать для читателей (особенно для тех, кто уже давно знаком с М. Роммом) его поэма, вошедшая в эту книгу. В ней необычно всё – от темы до изобретенной автором своей «роммовской» строфы, – форма которой, правда, не везде строго соблюдается, но даже это обстоятельство – еще одно проявление внутренней свободы автора. Для чего и для кого мы пишем? В чем смысл жизни?… – вот, пожалуй, главные вопросы, которые ставит перед нами М. Ромм и на которые сам же пытается ответить – при этом, как вы сами понимаете, наплевав на то, что кто-то когда-то уже неоднократно на эти вопросы отвечал. Последне обстоятельство и делает, на мой взгляд, простого стихотворца настоящим Поэтом. Цитировать наиболее удачные строчки, как это принято в предисловиях, пожалуй нет смысла: пришлось бы процитировать полкниги. Но всё же….
Мой грустный Пушкин ~ сказочный жираф.Хочу тебе я в слабости признаться:В моей стране я больше не король.Великий, научи меня смеяться,Или хотя бы рядом быть позволь.Позволь мне, недостойному, быть равным,На миг себя почувствовать тобой,Быть дерзким, гениальным, своенравным,Сразиться с этой чёрной пустотой!
Э. Ракитская
Золотая рыбкаЖил старик со своею старухойУ самого синего моря.Возрождение или разруха —Повторяется эта история.Говорит он: «Смотри-ка – корыто!Ну чего еще, милая, надо.В огороде кубышка зарыта,Почему ж ты всё жизни не рада?!»А она отвечает: «Скотина,Прекрати надо мной издеваться,Эта бедность, как паутина,Не хочу в нищете унижаться.Прекрати любоваться ты морем,А подумай-ка, сволочь, о детях!»Так поспорят, поспорят, поспорят…И старик возвращается к сети.Как же, Господи, хочется денег,Чтоб считать их, не сосчитать!А философ я или бездельник,Я и сам не могу понять.
Жил старик со своею старухойУ самого синего моря.Возрождение или разруха —Повторяется эта история.
Говорит он: «Смотри-ка – корыто!Ну чего еще, милая, надо.В огороде кубышка зарыта,Почему ж ты всё жизни не рада?!»
А она отвечает: «Скотина,Прекрати надо мной издеваться,Эта бедность, как паутина,Не хочу в нищете унижаться.
Прекрати любоваться ты морем,А подумай-ка, сволочь, о детях!»Так поспорят, поспорят, поспорят…И старик возвращается к сети.
Как же, Господи, хочется денег,Чтоб считать их, не сосчитать!А философ я или бездельник,Я и сам не могу понять.
21.08.04
Гитара в ГулагеЭто стихотворение навеяно сонатой для семиструнной гитары, написанной Матвеем Павловым-Азанчеевым во время его заключения в советском концлагере.
Кружевные занавескиТронул ветерок.Переезды, перелески,Запад и Восток.Тот восток, где солнце гонитИз тайги туман.Строго голову наклонитПризывник – пацан.Солнце дремлет на подушкеВ комнате пустой.Две болтушки-хохотушки.Праздник. Выходной.Страх и подлость, кровь и слёзы,И со всех сторонБьётся в воздухе морозномСтрунный перезвон.Там – сзывают позывныеТанки на парад.Здесь – очкарики смешныеСлушают, сидят.Семиструнная гитараВ опытных рукахВ новом веке, в мире старомНа семи ветрах.
Это стихотворение навеяно сонатой для семиструнной гитары, написанной Матвеем Павловым-Азанчеевым во время его заключения в советском концлагере.
Кружевные занавескиТронул ветерок.Переезды, перелески,Запад и Восток.
Тот восток, где солнце гонитИз тайги туман.Строго голову наклонитПризывник – пацан.
Солнце дремлет на подушкеВ комнате пустой.Две болтушки-хохотушки.Праздник. Выходной.
Страх и подлость, кровь и слёзы,И со всех сторонБьётся в воздухе морозномСтрунный перезвон.
Там – сзывают позывныеТанки на парад.Здесь – очкарики смешныеСлушают, сидят.
Семиструнная гитараВ опытных рукахВ новом веке, в мире старомНа семи ветрах.
Июнь 2004
Друзья и поклонникиДа, был я молод, чист и злобен,И, в сущности, богоподобен,Но мне тогда пришлось понять —Порой приходится принять:Принять поклонников отсутствие,Принять насмешников присутствие.С тех пор прошло лет двадцать пять,И в жизни всё переменилось,И оказалось, и случилось,Что мне друзей не отыскать.Приходится принять опять:Принять поклонников присутствие,Принять насмешников отсутствие.
Да, был я молод, чист и злобен,И, в сущности, богоподобен,Но мне тогда пришлось понять —Порой приходится принять:Принять поклонников отсутствие,Принять насмешников присутствие.
С тех пор прошло лет двадцать пять,И в жизни всё переменилось,И оказалось, и случилось,Что мне друзей не отыскать.Приходится принять опять:Принять поклонников присутствие,Принять насмешников отсутствие.
Май 2004
«Слова, как живые, щекочут меня…»Слова, как живые, щекочут меня,То пенятся, то пузырятся;То колокольцами в небе звенят,То фыркнут и в нёбо вонзятся.Как будто я в этом потоке тону,Устало его разгребая,Как будто я камнем спускаюсь ко дну,Или к солнцу всплываю.И вижу уже, как поверхность рябит,Глазами ловлю отраженья,Но кончился воздух. Прохлада манитПродолжить мое погруженье.
Слова, как живые, щекочут меня,То пенятся, то пузырятся;То колокольцами в небе звенят,То фыркнут и в нёбо вонзятся.
Как будто я в этом потоке тону,Устало его разгребая,Как будто я камнем спускаюсь ко дну,Или к солнцу всплываю.
И вижу уже, как поверхность рябит,Глазами ловлю отраженья,Но кончился воздух. Прохлада манитПродолжить мое погруженье.
Запах бензинаЗапах отгоревшего бензинаВпитывает утренний туманИ сочится на сырые спиныТоропливых, сонных горожан.В коконе из горечи и дымаДуши, заключённые в чулан,Общей хворью связаны незримо,Точно пролетарии всех стран.Дружно ненавидя день вчерашний,Нервно поглощая бутерброд,Каждый за собой свой кокон тащит.А когда морока дня пройдёт,Полетит душа в эльфийской чащеБабочкой, не знающей забот.
Запах отгоревшего бензинаВпитывает утренний туманИ сочится на сырые спиныТоропливых, сонных горожан.
В коконе из горечи и дымаДуши, заключённые в чулан,Общей хворью связаны незримо,Точно пролетарии всех стран.
Дружно ненавидя день вчерашний,Нервно поглощая бутерброд,Каждый за собой свой кокон тащит.
А когда морока дня пройдёт,Полетит душа в эльфийской чащеБабочкой, не знающей забот.
Лесная принцессаЗеленоглазое счастье моё,Мне нравится взглядом следить,Как сосны стараются тело твоёВ закатных лучах повторить.Следить, как ты, холодом окружена,Без плеска войдешь в облака.Гладь неба, что озером сохранена,Твоя разрушает рука.Последний луч солнца по кронам скользнёт,И вслед за тобою из лесаСгустившийся сумрак к огню приползёт,И хворост притащит принцесса.Ты где-то бродила еще полчаса,Не ясно, где руки, где сучья.Вот мусор лесной у тебя в волосахИ нитка на куртке паучья.А после взовьётся голодный костер,И тени деревьев запляшут,И ветер в лесу зашумит, словно хор,Над маленьким логовом нашим.Вода в котелке затрепещет опять,И я говорю, засыпая,А может быть, только пытаюсь сказать:«Жена, поздновато для чая!»
Зеленоглазое счастье моё,Мне нравится взглядом следить,Как сосны стараются тело твоёВ закатных лучах повторить.
Следить, как ты, холодом окружена,Без плеска войдешь в облака.Гладь неба, что озером сохранена,Твоя разрушает рука.
Последний луч солнца по кронам скользнёт,И вслед за тобою из лесаСгустившийся сумрак к огню приползёт,И хворост притащит принцесса.
Ты где-то бродила еще полчаса,Не ясно, где руки, где сучья.Вот мусор лесной у тебя в волосахИ нитка на куртке паучья.
А после взовьётся голодный костер,И тени деревьев запляшут,И ветер в лесу зашумит, словно хор,Над маленьким логовом нашим.
Вода в котелке затрепещет опять,И я говорю, засыпая,А может быть, только пытаюсь сказать:«Жена, поздновато для чая!»
Мастер сновГде живет мастер снов?В недостроенных зданиях?В невозможных проектах или дерзких мечтах?В уверениях и обещаниях,В нерождённых словах?Почему он так щедр, раздавая сокровища:Бриллианты – для алчных скупцов.Для охотников – львы, для героев – чудовища,Толпы гурий – для глупых юнцов.Снится встреча влюблённым, свобода —преступнику,Снится домохозяйке, что пол подметён,Примирение – вероотступнику,А бессонному – сон!
Где живет мастер снов?В недостроенных зданиях?В невозможных проектах или дерзких мечтах?В уверениях и обещаниях,В нерождённых словах?
Почему он так щедр, раздавая сокровища:Бриллианты – для алчных скупцов.Для охотников – львы, для героев – чудовища,Толпы гурий – для глупых юнцов.
Снится встреча влюблённым, свобода —преступнику,Снится домохозяйке, что пол подметён,Примирение – вероотступнику,А бессонному – сон!
Мои друзьяМои друзья почти богоподобны.Соревноваться с ними? Да куда мне!Один – под камнем в подмосковной Лобне,Другой лежит в Малаховке под камнем.А Тимофеев жарится в Айове,Лямпорт за жизнь сражается в Нью-Йорке,И я один. Сердито хмурю брови,Сижу в Москве, как голубь на помойке.К чему я это? Мне ворчать не надо —Меня пока не выбросили в урну.Вон, Петя Берлянд – на «Каховской». Рядом,А словно на каком-нибудь Сатурне.Разводит жизнь, когда выводит в люди,Довольно насмеялись, нашумелись!Друзья мои, как птицы, разлетелись.Других уже, наверное, не будет.
Мои друзья почти богоподобны.Соревноваться с ними? Да куда мне!Один – под камнем в подмосковной Лобне,Другой лежит в Малаховке под камнем.
А Тимофеев жарится в Айове,Лямпорт за жизнь сражается в Нью-Йорке,И я один. Сердито хмурю брови,Сижу в Москве, как голубь на помойке.
К чему я это? Мне ворчать не надо —Меня пока не выбросили в урну.Вон, Петя Берлянд – на «Каховской». Рядом,А словно на каком-нибудь Сатурне.
Разводит жизнь, когда выводит в люди,Довольно насмеялись, нашумелись!Друзья мои, как птицы, разлетелись.Других уже, наверное, не будет.
«Когда невидимые барабаны бьют»Когда невидимые барабаны бьютВ моем мозгу энергией гудящей,То океаны с жизнью, в них кипящей,Приливами луны сиянье пьют.Земля, как колба с лавой, в ней бурлящей,Покорно совершает свой маршрут,И ярость Солнца по пространству тащитГалактика в моем сознанье. Тут.То барабаны бьют в моем мозгу,То кровь моя пульсирует им в такт:Я просто за автобусом бегу,За мной бежит инсульт или инфаркт,Но все равно, принять я не могуНичтожности своей прискорбный факт.
Когда невидимые барабаны бьютВ моем мозгу энергией гудящей,То океаны с жизнью, в них кипящей,Приливами луны сиянье пьют.
Земля, как колба с лавой, в ней бурлящей,Покорно совершает свой маршрут,И ярость Солнца по пространству тащитГалактика в моем сознанье. Тут.
То барабаны бьют в моем мозгу,То кровь моя пульсирует им в такт:Я просто за автобусом бегу,
За мной бежит инсульт или инфаркт,Но все равно, принять я не могуНичтожности своей прискорбный факт.
10.01.05
Третье сентябряЛистья в воздухе, как стая птиц.Тёплый день еще о лете помнит.Солнце заблудилось меж ресниц.Слишком нежным кажется оно мне.Все такой сияет красотой,Как же мне поверить в сцены эти:Листья сорваны взрывной волной,Мёртвые разбросанные дети.Денежки рекою полились,Кто-то потирает лапки крысьи.А они на небо поднялись,Дружные, как умершие листья.
Листья в воздухе, как стая птиц.Тёплый день еще о лете помнит.Солнце заблудилось меж ресниц.Слишком нежным кажется оно мне.
Все такой сияет красотой,Как же мне поверить в сцены эти:Листья сорваны взрывной волной,Мёртвые разбросанные дети.
Денежки рекою полились,Кто-то потирает лапки крысьи.А они на небо поднялись,Дружные, как умершие листья.
БуратиноКажется, если получше всмотреться,Кажется, если напрячься немного,Можно увидеть: не заперта дверца,Можно почувствовать бога.Солнце восходит, и алые сноваСтены домов в высоте.Кажется, этот рассвет нарисованКем-то на тонком холсте.Зритель случайный, войду за кулисы,В театре оставшись пустом.Страшно, а вдруг только черные крысы,Там, за красивым холстом?
Кажется, если получше всмотреться,Кажется, если напрячься немного,Можно увидеть: не заперта дверца,Можно почувствовать бога.
Солнце восходит, и алые сноваСтены домов в высоте.Кажется, этот рассвет нарисованКем-то на тонком холсте.
Зритель случайный, войду за кулисы,В театре оставшись пустом.Страшно, а вдруг только черные крысы,Там, за красивым холстом?
07.03.05
«В моей душе живет стихотворение»В моей душе живет стихотворение,Красивое и чистое, как лёд.Оно во мне томится, как растение,Что из зерна наружу прорастёт.И чувствую в немом оцепенении,Как медленно оно во мне поёт,Но я погибну в день его рождения —Оно меня на части разорвёт.
В моей душе живет стихотворение,Красивое и чистое, как лёд.Оно во мне томится, как растение,Что из зерна наружу прорастёт.
И чувствую в немом оцепенении,Как медленно оно во мне поёт,Но я погибну в день его рождения —Оно меня на части разорвёт.
20.02.05
В той далёкой квартиреВ той далёкой квартире, где молочными были зубы,Огоньками мерцала новогодняя ёлка,Там есть щель, где лежит юбилейный рубль,Тайны жизни и смерти на книжной полке.Там из кухни в комнату входит мама,В круглой вазе оранжевые мандарины,На стене висит, заполняя раму,Мелко вышитый крестиком замок старинный.Раскрошатся скалы, сотрутся лица,Со своих орбит улетят планеты,А на ёлке будут шары светиться,Ничего не изменится в доме этом.
В той далёкой квартире, где молочными были зубы,Огоньками мерцала новогодняя ёлка,Там есть щель, где лежит юбилейный рубль,Тайны жизни и смерти на книжной полке.
Там из кухни в комнату входит мама,В круглой вазе оранжевые мандарины,На стене висит, заполняя раму,Мелко вышитый крестиком замок старинный.
Раскрошатся скалы, сотрутся лица,Со своих орбит улетят планеты,А на ёлке будут шары светиться,Ничего не изменится в доме этом.
05.12.04
ЛампаПриходит строка, как внезапность теракта,И рифмой наполнится рот.Два слова – два медных, блестящих контакта:Разряд между ними живёт.Разряд – и неон начинает светиться,Невидимый в белом стекле,И образов жёсткие бледные лицаВидны в отступающей мгле.Хочу их прогнать, погасить, отвернутьсяОт глаз их, от ласковых рук,Но поздно, уже невозможно очнуться,Не пройдя этот круг.
Приходит строка, как внезапность теракта,И рифмой наполнится рот.Два слова – два медных, блестящих контакта:Разряд между ними живёт.
Разряд – и неон начинает светиться,Невидимый в белом стекле,И образов жёсткие бледные лицаВидны в отступающей мгле.
Хочу их прогнать, погасить, отвернутьсяОт глаз их, от ласковых рук,Но поздно, уже невозможно очнуться,Не пройдя этот круг.
09.11.04
Ноябрьский мотивГде осень в плаще своем мокром сутулится,А небо – покинутый храм,Все чаще до боли знакомые улицыПриводят к закрытым дверям.Всё так узнаваемо, и вдруг покажется,Что юность вернулась опять,И надо взлететь по ступенькам, отважиться,И в дверь позвонить, постучать.Не это ли старости первые признаки,Потрёпанной жизни моей?Всё больше домов, где живут только призракиВ них живших когда-то друзей.
Где осень в плаще своем мокром сутулится,А небо – покинутый храм,Все чаще до боли знакомые улицыПриводят к закрытым дверям.
Всё так узнаваемо, и вдруг покажется,Что юность вернулась опять,И надо взлететь по ступенькам, отважиться,И в дверь позвонить, постучать.
Не это ли старости первые признаки,Потрёпанной жизни моей?Всё больше домов, где живут только призракиВ них живших когда-то друзей.
07.10.05
СынуПластмассовый монстр на столе,На меня направляющий пушки,Лампы круг, а за ним в полумглеСпит мой сын, обнимая подушку.Может, это послание мне,Как пиратская черная метка.Тенью мечется по стенеТополиная нервная ветка.Я не нужен, я буду убит,Исчерпав свои роли в системе.Вот он, мой ангелочек, сопит,Он и я, и не я в то же время.«Воспитание – просто беда —За упрямство моё наказанье».Так отец мне заметил тогда,Оказалось – сказал на прощанье!
Пластмассовый монстр на столе,На меня направляющий пушки,Лампы круг, а за ним в полумглеСпит мой сын, обнимая подушку.
Может, это послание мне,Как пиратская черная метка.Тенью мечется по стенеТополиная нервная ветка.
Я не нужен, я буду убит,Исчерпав свои роли в системе.Вот он, мой ангелочек, сопит,Он и я, и не я в то же время.
«Воспитание – просто беда —За упрямство моё наказанье».Так отец мне заметил тогда,Оказалось – сказал на прощанье!
10.11.04
Неделя 1
Мне нравится знать, что сегодня среда,А завтра четверг, и уже,За пятницей вслед, к нам придет, как всегда,Суббота, слегка неглиже.И снова смогу, никуда не спеша,Развёрнутый сон досмотреть.А там воскресенье, ликует душа.Поймай-ка меня, телесеть!Но вскоре придёт понедельник опять,И вторник притащится с ним,Я жду выходных, перестав замечать,Что жизнь улетает, как дым.
Мне нравится знать, что сегодня среда,А завтра четверг, и уже,За пятницей вслед, к нам придет, как всегда,Суббота, слегка неглиже.
И снова смогу, никуда не спеша,Развёрнутый сон досмотреть.А там воскресенье, ликует душа.Поймай-ка меня, телесеть!
Но вскоре придёт понедельник опять,И вторник притащится с ним,Я жду выходных, перестав замечать,Что жизнь улетает, как дым.
2Повторяется жизнь, точно кадры кино,Как с работы до дома маршрут,Непонятно уже, что случилось давно,Год назад, или пару минут.Только щелкают пятницы в календаре,Проступает на зеркале старость,Привыкаю к тому, что уже постарел,И привычкою стала усталость.День кончается утром, начавшись едва,Потому-то его и не ценишь,Только к вечеру сильно болит головаОт сознанья, что мир не изменишь.Но посмотришь на небо, и драма легка.Я решил эту злую задачу:Каждый раз по иному плывут облака,Улыбается небо иначе.
Повторяется жизнь, точно кадры кино,Как с работы до дома маршрут,Непонятно уже, что случилось давно,Год назад, или пару минут.
Только щелкают пятницы в календаре,Проступает на зеркале старость,Привыкаю к тому, что уже постарел,И привычкою стала усталость.
День кончается утром, начавшись едва,Потому-то его и не ценишь,Только к вечеру сильно болит головаОт сознанья, что мир не изменишь.
Но посмотришь на небо, и драма легка.Я решил эту злую задачу:Каждый раз по иному плывут облака,Улыбается небо иначе.
Страницаиз15
СкороКнижный режим