Вместо предисловия
Эликсир
Небо купается в утреннем кофе:небо ныряет в кофейную чашку.И отражается облака профиль,весь почерневший от кофе, бедняжка.
Остановить не пытаюсь мгновенье —даже прекрасное – пусть себе мчится.Это новейший закон сохраненья:не сохранился – все снова случится.
Долгие дни вырастают из ночи,тонкие ветви – из старой софоры.Времени червь нас по-прежнему точит,кто ему дал эту вечную фору?
Но по утрам можно жить: я и кофе.Это хорошая пара, поверьте.Кофе и я. В этом деле я профи.Самый простой эликсир против смерти.
Начало «Я – летняя. Я родилась, едва…»
Я – летняя. Я родилась, едвавступил июнь на пост тридцатидневный.Ещё не обесцветилась трава,и дух над ней стоял живой и нервный.Был вторник, накануне – Духов день.Луна круглела, с краешку примята,отбрасывал серебряную теньорех под домом, тонко пахла мята.А мама шла в роддом пешком – "за мной",весёлая и юная такая,с густой и тёмной длинною косой,в пыли бесцветной пятками мелькая.Потом стоял гудящий смуглый день,в окно стучался ветер, с миром в ссоре.Она лежала тихо – было леньзакрыть окно и обеззвучить море.Кренился бесконечный горизонт,горами по краям скреплён когда-то…Я родилась. Шумел Эвксинский понт,смывая дни и сохраняя даты.
Я – летняя. Я родилась, едвавступил июнь на пост тридцатидневный.Ещё не обесцветилась трава,и дух над ней стоял живой и нервный.
Был вторник, накануне – Духов день.Луна круглела, с краешку примята,отбрасывал серебряную теньорех под домом, тонко пахла мята.
А мама шла в роддом пешком – "за мной",весёлая и юная такая,с густой и тёмной длинною косой,в пыли бесцветной пятками мелькая.
Потом стоял гудящий смуглый день,в окно стучался ветер, с миром в ссоре.Она лежала тихо – было леньзакрыть окно и обеззвучить море.
Кренился бесконечный горизонт,горами по краям скреплён когда-то…
Я родилась. Шумел Эвксинский понт,смывая дни и сохраняя даты.
АвтопортретНекрасивая девочка с чудо-глазамипревращается в женщину, полную грёз.Недопитая чашечка кофе и в рамефотография: света и тьмы перехлёст.И пронзительной пряди виток торопливыйв беспокойном апреле рождающий свет.И её отражение в хлынувшем ливне,Как ничто, как тоскливое эхо: да-нет.Некрасивая девочка – снег фотоснимков —Вся в растаявшей дымке прошедших миров.Только в зеркале утреннем, сонном ужимкаВдруг напомнит её, растревожив покров
Некрасивая девочка с чудо-глазамипревращается в женщину, полную грёз.Недопитая чашечка кофе и в рамефотография: света и тьмы перехлёст.
И пронзительной пряди виток торопливыйв беспокойном апреле рождающий свет.И её отражение в хлынувшем ливне,Как ничто, как тоскливое эхо: да-нет.
Некрасивая девочка – снег фотоснимков —Вся в растаявшей дымке прошедших миров.Только в зеркале утреннем, сонном ужимкаВдруг напомнит её, растревожив покров
«На белый холст…»На белый холст ложится чья-то тень,из хаоса выстраивая вечность,из тёмных красок — "белый-белый день",из параллельных линий — поперечность.На белый лист ложатся тени слов,безмолвную гармонию вкушая,как рыбаки — удачный свой улов,как девочка – два слова: "я большая!"На белый звук летят, как мотыльки,такие же, но красочные звуки,подобраны в пыли, и так легки,очищенные встречами разлуки.На белый день чернее ляжет ночь —безлунная, и звёзды тем виднее,чем больше нам придётся превозмочь,чтоб ощутить соединённость с нею.Весь белый свет вобрать и сохранитьдля жизни — даже сказочную нежить —и, как струну, невидимую нитьмеж сном и явью в звонких пальцах нежить.
На белый холст ложится чья-то тень,из хаоса выстраивая вечность,из тёмных красок — "белый-белый день",из параллельных линий — поперечность.
На белый лист ложатся тени слов,безмолвную гармонию вкушая,как рыбаки — удачный свой улов,как девочка – два слова: "я большая!"
На белый звук летят, как мотыльки,такие же, но красочные звуки,подобраны в пыли, и так легки,очищенные встречами разлуки.
На белый день чернее ляжет ночь —безлунная, и звёзды тем виднее,чем больше нам придётся превозмочь,чтоб ощутить соединённость с нею.
Весь белый свет вобрать и сохранитьдля жизни — даже сказочную нежить —и, как струну, невидимую нитьмеж сном и явью в звонких пальцах нежить.
БабочкаКак бабочка, сердце иглой к памяти пригвождено
Это бабочкой я на минутку присела —поезд сердца стучит и уносит всё дальше,но здесь не было фальши,здесь не было фальши,в этот миг до других просто не было дела.Это бабочкой я так воздушно летела,всё по ветру – ну, что ж, это было красиво!это было игриво,да, было игривои противиться просто душа не посмела.Это бабочкой я на морозе застыла…было больно, но главное – не было рядом,просто не было рядомтебя —даже взглядом.Поезд сердца стучал, а о чём – я забыла.
Как бабочка, сердце иглой к памяти пригвождено
Это бабочкой я на минутку присела —поезд сердца стучит и уносит всё дальше,но здесь не было фальши,здесь не было фальши,в этот миг до других просто не было дела.
Это бабочкой я так воздушно летела,всё по ветру – ну, что ж, это было красиво!это было игриво,да, было игривои противиться просто душа не посмела.
Это бабочкой я на морозе застыла…было больно, но главное – не было рядом,просто не было рядомтебя —даже взглядом.Поезд сердца стучал, а о чём – я забыла.
На обрывеКак мне хочется вдаль —в эту смутную негу:расцвести, как миндаль,песней позднему снегу.Как мне хочется ввысь,в эту легкую тучу —белой птицей нестись,или рыбой летучей.Как мне хочется вниз —в эту водную сладость,чтобы нервы рвались,испытавшие слабость.
Как мне хочется вдаль —в эту смутную негу:расцвести, как миндаль,песней позднему снегу.
Как мне хочется ввысь,в эту легкую тучу —белой птицей нестись,или рыбой летучей.
Как мне хочется вниз —в эту водную сладость,чтобы нервы рвались,испытавшие слабость.
В поездеМоя голова – перекресток
железных дорог.
Жизнь – это дождь и слёзы,слезы и дождь:грубые паровозы,нежная дрожь.Поезд, вокзал, ссора —всё, как всегда:сыпятся разговоры,пахнет еда.Смотрим в свои руки —пусто, как днём.Слушаем перестукипрежних времён:полу-живых капельпесня – в снегу,снова тупой скальпельслов берегу.Горечью шоколаднойвоздух прошит.Смутно мне и неладно,горло першит…Жизнь – это дождь и слёзы,слёзы и дождь.Нежные паровозы,грубая дрожь.
Моя голова – перекресток
железных дорог.
Жизнь – это дождь и слёзы,слезы и дождь:грубые паровозы,нежная дрожь.Поезд, вокзал, ссора —всё, как всегда:сыпятся разговоры,пахнет еда.
Смотрим в свои руки —пусто, как днём.Слушаем перестукипрежних времён:полу-живых капельпесня – в снегу,снова тупой скальпельслов берегу.
Горечью шоколаднойвоздух прошит.Смутно мне и неладно,горло першит…Жизнь – это дождь и слёзы,слёзы и дождь.Нежные паровозы,грубая дрожь.
«Небо на всех парусах облаков…»Небо на всех парусах облаковмчится по ветру с дыханием влажным.Взбитых до пышности лёгких белковопустошаю стаканчик бумажный.Время летит вместе с небом – и ятоже лечу, сжав стаканчик в ладони.Что это? Странный каприз бытия,светлый мазок на обыденном фоне.Лёгкая поступь, легчайшая грусть.Мне уже видно, что там, за порогомя ни за что никуда не вернусь —в этом году, в этом платьице строгом.И не вернётся ни небо, ни светв ярко-живом на стекле отраженьи.Может быть, больше меня уже нет —прошлой меня в день чужого рожденья.
Небо на всех парусах облаковмчится по ветру с дыханием влажным.Взбитых до пышности лёгких белковопустошаю стаканчик бумажный.
Время летит вместе с небом – и ятоже лечу, сжав стаканчик в ладони.Что это? Странный каприз бытия,светлый мазок на обыденном фоне.
Лёгкая поступь, легчайшая грусть.Мне уже видно, что там, за порогомя ни за что никуда не вернусь —в этом году, в этом платьице строгом.
И не вернётся ни небо, ни светв ярко-живом на стекле отраженьи.Может быть, больше меня уже нет —прошлой меня в день чужого рожденья.
Синяя смальтаВетер подкрался, как отзвук неторопливый —стук каблуков по впитавшему ночь асфальту —и, распустив мои косы, как струны альту,смехом рассыпал по воздуху тон счастливый — синюю смальту.Если сидеть очень тихо, ловить дыханье,то человек станет ближе, сидящий рядом,и открывается лестница, ряд за рядом —лестница в небо, где вспахано мирозданье по звёздным грядам.Крохотный мир, как травинка в провале битвы —что есть любовь? – это море и тонкий пепеллёгких костров, это красный победный вымпел,горько-солёные губы моей молитвы: ты-обо-мне-пел…
Ветер подкрался, как отзвук неторопливый —стук каблуков по впитавшему ночь асфальту —и, распустив мои косы, как струны альту,смехом рассыпал по воздуху тон счастливый — синюю смальту.
Если сидеть очень тихо, ловить дыханье,то человек станет ближе, сидящий рядом,и открывается лестница, ряд за рядом —лестница в небо, где вспахано мирозданье по звёздным грядам.
Крохотный мир, как травинка в провале битвы —что есть любовь? – это море и тонкий пепеллёгких костров, это красный победный вымпел,горько-солёные губы моей молитвы: ты-обо-мне-пел…
«Под покрывалом из воспоминаний…»Запах – очень важная вещь, он напоминает о том, что пережито, он похож на тонкое, но надежное покрывало, сплетенное из воспоминаний.
Я живу то здесь, то там. Сегодня я оказался здесь. А завтра буду где-нибудь в другом месте.
Под покрывалом из воспоминанийспасаюсь часто от печали знаний:давно я знаю, что и как случится,и как обманчивы бывают лица,и сколько в добром мире скрыто злости.Давно я не зову случайных в гости.Я кутаюсь привычно в покрывалоиз запахов – оно ведёт к началу.Оно не предаёт и не подводит.Дышу воспоминаньем, и отходитпечаль и страх. Становится спокойней.Родится стих, а то и вовсе двойня.Дышу. Ведёт меня знакомый запахто на рассвет, то на закатный запад.Сегодня буду здесь, а завтра вместес порывом памяти в другом любимом месте.А чаще – пахнет детством: тонкой книжкойс затёртыми картинками. Мальчишкой,который нёс портфель и был в веснушках.И первой закадычною подружкой —ещё детсадовской. И тёплыми камнямина берегу чудес. Гребу горстямимоменты счастья. Запахи живучи.В них я лечу, клубком свернувшись, с кручии чудом остаюсь жива-здорова.В них море поглощает солнце снова,становится темно. И рыбы-звёздыплывут во тьме. А днём я строю гнёздапривольным птицам, но в просторе синемте исчезают. Я слежу за ними.Всё хорошо. И осень пахнет светомгрибным. А море пахнет летом,зима сосною, а весна весельем.Любовь – внезапной встречей и похмельем.Всё хорошо. Надёжно покрывало.Живучи запахи. Доверчиво начало.
Запах – очень важная вещь, он напоминает о том, что пережито, он похож на тонкое, но надежное покрывало, сплетенное из воспоминаний.
Я живу то здесь, то там. Сегодня я оказался здесь. А завтра буду где-нибудь в другом месте.
Под покрывалом из воспоминанийспасаюсь часто от печали знаний:давно я знаю, что и как случится,и как обманчивы бывают лица,и сколько в добром мире скрыто злости.Давно я не зову случайных в гости.Я кутаюсь привычно в покрывалоиз запахов – оно ведёт к началу.Оно не предаёт и не подводит.Дышу воспоминаньем, и отходитпечаль и страх. Становится спокойней.Родится стих, а то и вовсе двойня.Дышу. Ведёт меня знакомый запахто на рассвет, то на закатный запад.Сегодня буду здесь, а завтра вместес порывом памяти в другом любимом месте.А чаще – пахнет детством: тонкой книжкойс затёртыми картинками. Мальчишкой,который нёс портфель и был в веснушках.И первой закадычною подружкой —ещё детсадовской. И тёплыми камнямина берегу чудес. Гребу горстямимоменты счастья. Запахи живучи.В них я лечу, клубком свернувшись, с кручии чудом остаюсь жива-здорова.В них море поглощает солнце снова,становится темно. И рыбы-звёздыплывут во тьме. А днём я строю гнёздапривольным птицам, но в просторе синемте исчезают. Я слежу за ними.Всё хорошо. И осень пахнет светомгрибным. А море пахнет летом,зима сосною, а весна весельем.Любовь – внезапной встречей и похмельем.Всё хорошо. Надёжно покрывало.Живучи запахи. Доверчиво начало.
Оправдание ЕвыМне нужно слышать запах твой и взглядпочувствовать спиной, и оглянуться,и в волны рук с разбега окунуться,как в первый раз – сто тысяч раз подряд.Врастаем в плоть, чем глубже, тем верней —до самой ненавидимой привычки,но тело – руки, губы – лишь отмычкидля всех, не нами созданных, дверей.Так падаем…но вверх. И мы вдвоёмне составляем пару половинам.Мы – яблоко в движении едином,которое и любим, и поём.
Мне нужно слышать запах твой и взглядпочувствовать спиной, и оглянуться,и в волны рук с разбега окунуться,как в первый раз – сто тысяч раз подряд.
Врастаем в плоть, чем глубже, тем верней —до самой ненавидимой привычки,но тело – руки, губы – лишь отмычкидля всех, не нами созданных, дверей.
Так падаем…но вверх. И мы вдвоёмне составляем пару половинам.Мы – яблоко в движении едином,которое и любим, и поём.
Свадьба (Синий шар)Закутаться, зарыться бы в тебепоглубже, так, чтоб стало даже больно…Мы привыкаем – вольно и невольнок тоске по телу больше, чем к судьбе.Смиряемся с разладом, с пустотойв душе, но не с пустой своей кроватью.И с мыслью и банальной, и простой,что тело обладает благодатьюсмягчать удары сердца и судьбы,мы переносим ссоры и упрёки,сдаёмся – кто с трудом, кто без борьбыукладываясь в заданные сроки.Всё потому, что холод, как и жар,нам легче пережить вдвоём и вместе.Летит по небу синий-синий шар —он так идёт взволнованной невесте.
Закутаться, зарыться бы в тебепоглубже, так, чтоб стало даже больно…
Мы привыкаем – вольно и невольнок тоске по телу больше, чем к судьбе.Смиряемся с разладом, с пустотойв душе, но не с пустой своей кроватью.И с мыслью и банальной, и простой,что тело обладает благодатью
смягчать удары сердца и судьбы,мы переносим ссоры и упрёки,сдаёмся – кто с трудом, кто без борьбыукладываясь в заданные сроки.Всё потому, что холод, как и жар,нам легче пережить вдвоём и вместе.
Летит по небу синий-синий шар —он так идёт взволнованной невесте.
«хочется, чтобы внутри…»хочется, чтобы внутригде-то билось,чтобы – не одинока,но большой мальчиксо смешными усаминазывал – "мама"гладил постаревшие руки,говорил: "я люблю"и оказывалось – уже не меня,а другую…хочется, чтобы эти глаза в зеркалеопять стали детскимии улыбались тебе, как преждеверили…закрывались бы от муки и счастья,счастья и муки —в надежде…а руки были как птицы,большие птицы,утром открыть глаза,а ты б целовал ресницы —и станет так…хочется: идти по улице,печально улыбаясь,знать, что время наступит,ты придёшь…и вести себя загадочно.
хочется, чтобы внутригде-то билось,чтобы – не одинока,но большой мальчиксо смешными усаминазывал – "мама"гладил постаревшие руки,говорил: "я люблю"и оказывалось – уже не меня,а другую…
хочется, чтобы эти глаза в зеркалеопять стали детскимии улыбались тебе, как преждеверили…закрывались бы от муки и счастья,счастья и муки —в надежде…а руки были как птицы,большие птицы,утром открыть глаза,а ты б целовал ресницы —и станет так…
хочется: идти по улице,печально улыбаясь,знать, что время наступит,ты придёшь…
и вести себя загадочно.
Что нам делать с любовью?А что с ней поделаешь? Простобери её – и раздавай!Не надо, не надо вопросов!Зови всех знакомых на чай —нечаянно, даже несмелоосмелься – увидишь всё сам:как что-то в стакане звенело,как мягко текло по усам…И этот наш пир запоздалыйдрузья и родные простят.А наши усталые мамыпусть гладят бездомных котят —и эта печальная нежность,и эта легчайшая грустькак раз умещает безбрежностьсомкнувшихся любящих уст.
А что с ней поделаешь? Простобери её – и раздавай!Не надо, не надо вопросов!Зови всех знакомых на чай —
нечаянно, даже несмелоосмелься – увидишь всё сам:как что-то в стакане звенело,как мягко текло по усам…
И этот наш пир запоздалыйдрузья и родные простят.А наши усталые мамыпусть гладят бездомных котят —
и эта печальная нежность,и эта легчайшая грустькак раз умещает безбрежностьсомкнувшихся любящих уст.
На грани снаДочери
Состояние, близкое сну,но нежней, и печальней,и возможней —по силе, и злу, и добру —во всю ширь, во всю твердь…осторожней:мы здесь, мы есть.мы хотим есть:мы чмокаем губами,мы говорим "мама",мы улыбаемся страннои невпопад – глазами.Глаза становятся глазками,щеки становятся нами,мы превращаемся в бабочкус разноцветными снами.А когда мы проснемся совсем,окончательно,мы узнаем, как все легкои как замечательно.
Дочери
Состояние, близкое сну,но нежней, и печальней,и возможней —по силе, и злу, и добру —во всю ширь, во всю твердь…осторожней:мы здесь, мы есть.мы хотим есть:мы чмокаем губами,мы говорим "мама",мы улыбаемся страннои невпопад – глазами.Глаза становятся глазками,щеки становятся нами,мы превращаемся в бабочкус разноцветными снами.А когда мы проснемся совсем,окончательно,мы узнаем, как все легкои как замечательно.
Встретились я и яЯ сижу у окна, гляжу на свою софоруи вспоминаю себя на вокзале – дцать лет назад и «скорый»,который увозит меня в Москву —я даже думала: «навсегда»,но была не права тогда.Ты меня ждал в той Москве – неуютной,страшной местами, покрытой слоями льдана тротуарах в центре, лютой.Но ты говорил: «Не беда!Все будет в порядке! Все хорошо!»Я тебе верила.Снег шел.Я забеременела.Шок.Но потом и правда возник порядок —раз в два-три года рожать. Нет, в три-четыре.Ритм явно лучше. И лучше – в своей квартире,нежели в съемной. Ты знал в этом толк —построил квартиру, домик в деревне,потом – большой дом в Крыму.И я до сих пор не пойму,как я тогда рожала,даже предохраняясь сначала.Потом-то просто махнула рукой —а, бесполезно.Железнобыло одно: ты любил, когда я полнела,грудь наливалась, животик рос.Ты так говорил – «животик» (внутри теплело) —шумно дыша, словно верный пес,прилежнорассматривал меня новыми глазами,руками трогая осторожно, нежно.Местамибыло безумно смешно.Я гляжу в окнои понимаю, что будь я тогда собоюсегодняшней, все бы так и сложилось опять,я повторила бы этот путь в двадцать пять —тридцать лет.Почему? Я знаю ответ:мне всегда это нравилось. И – не скрою:держать на пузе голенького младенца,вслепую чмокающего губами – чудо такое —«да вот она, грудь!» —мне это нравилось. Протянутьруку и нащупать твою. И как ты щекотношепчешь мне на ухо: «Ты просто лучшая!»Акушерка, фыркнув, оглядывает меня, потную —ну вот, спалились!Смущаемся и краснеем. Чушь, ноэто так ярко помнится, будто вчера случилось.Но круче всего было понять, что я сильнеес каждым разом – вряд ли мудрее,но безусловно опытнее.Это бонус,который ты получаешь за материнство,а использовать можешь всюду – всегда, везде.Дети – они как море, которое больше нас, и мы в водетеряем не только вес, но и гору проблем.А получаем – тонус.
Я сижу у окна, гляжу на свою софоруи вспоминаю себя на вокзале – дцать лет назад и «скорый»,который увозит меня в Москву —я даже думала: «навсегда»,но была не права тогда.Ты меня ждал в той Москве – неуютной,страшной местами, покрытой слоями льдана тротуарах в центре, лютой.Но ты говорил: «Не беда!Все будет в порядке! Все хорошо!»Я тебе верила.Снег шел.Я забеременела.Шок.Но потом и правда возник порядок —раз в два-три года рожать. Нет, в три-четыре.Ритм явно лучше. И лучше – в своей квартире,нежели в съемной. Ты знал в этом толк —построил квартиру, домик в деревне,потом – большой дом в Крыму.И я до сих пор не пойму,как я тогда рожала,даже предохраняясь сначала.Потом-то просто махнула рукой —а, бесполезно.Железнобыло одно: ты любил, когда я полнела,грудь наливалась, животик рос.Ты так говорил – «животик» (внутри теплело) —шумно дыша, словно верный пес,прилежнорассматривал меня новыми глазами,руками трогая осторожно, нежно.Местамибыло безумно смешно.Я гляжу в окнои понимаю, что будь я тогда собоюсегодняшней, все бы так и сложилось опять,я повторила бы этот путь в двадцать пять —тридцать лет.Почему? Я знаю ответ:мне всегда это нравилось. И – не скрою:держать на пузе голенького младенца,вслепую чмокающего губами – чудо такое —«да вот она, грудь!» —мне это нравилось. Протянутьруку и нащупать твою. И как ты щекотношепчешь мне на ухо: «Ты просто лучшая!»Акушерка, фыркнув, оглядывает меня, потную —ну вот, спалились!Смущаемся и краснеем. Чушь, ноэто так ярко помнится, будто вчера случилось.Но круче всего было понять, что я сильнеес каждым разом – вряд ли мудрее,но безусловно опытнее.Это бонус,который ты получаешь за материнство,а использовать можешь всюду – всегда, везде.Дети – они как море, которое больше нас, и мы в водетеряем не только вес, но и гору проблем.А получаем – тонус.
Читать фрагменты других книг
Светлана Кузьминых, Анна Ветвицкая, Евгения Федулова, Татьяна Белова, Ольга Шевченко, Юлия Комарова
5
(1)
Страницаиз12
СкороКнижный режим
