© А. Маркина, текст, 2021
© В. Ковалевич, А. Гришаев, С. Грухина, С. Овакимян, Л. Калягина, С. Хромова, фотографии, 2021
© Формаслов, 2021
Трещины
«Пытаешься, пытаешься распутать…»
Пытаешься, пытаешься распутатьв себе большую правду, но в глазахтакая вдруг проскальзывает смута,что стыдно человеку показать,как будто был ремонт в тебе загадан,как снег из лета, ждал его, сбылось:явилась бестолковая бригада,обои налепила вкривь и вкось,но если взгляд смотрящего заточен,он распознает, как ему ни ври,что стены под ажурными цветочкамиискривлены и полны червоточин,а трещины расходятся внутри.
«что холодеешь анечка…»что холодеешь анечкаразве тебе темновыпек господь буханочкуперемолов зерносоль да мука отборнаярадуйся и живисовестливо сработаностолько вложил любвилюдям принес и светитсяотдал но знал же ведьчто предстоит ей в хлебницевысохнуть зачерстветь
что холодеешь анечкаразве тебе темновыпек господь буханочкуперемолов зерно
соль да мука отборнаярадуйся и живисовестливо сработаностолько вложил любви
людям принес и светитсяотдал но знал же ведьчто предстоит ей в хлебницевысохнуть зачерстветь
«Растаем все – вонзенные, сквозные…»Растаем все – вонзенные, сквозные,под залпом слов из горловых мортир,о, неба, снега взмокшие связные,таящиеся в гробиках квартир.А кто тут отскоблен и безупречен?Мы астры, мы завянем, мы умрем.На обреченность переходит речь мояи лопается мыльным пузырем.Кирпичный лес, возросший полукружьем,огнями запечатанный во мрак.Я сторож, что поставлен без оружия.И видит враг. И сам себе он враг.
Растаем все – вонзенные, сквозные,под залпом слов из горловых мортир,о, неба, снега взмокшие связные,таящиеся в гробиках квартир.
А кто тут отскоблен и безупречен?Мы астры, мы завянем, мы умрем.На обреченность переходит речь мояи лопается мыльным пузырем.
Кирпичный лес, возросший полукружьем,огнями запечатанный во мрак.Я сторож, что поставлен без оружия.И видит враг. И сам себе он враг.
«Много снега, мало денег…»Много снега, мало денег,Плачу ночью на полу.Жизнь меня, как нитку, вделаВ узкоухую иглу.Узкоухи, узколобыЯ, игла, они, оно.Каждой ночью ПенелопаРаспускает полотно.Было море… и озера,Компас, люди, корабли.Был узор. И нет узора.Нитка вьется на мели.Этой ниткой можно вышитьПуть домой, волненье вод.Ткани нет. Лежит прокисшийЗа окошком небосвод.Тихий плеск ассоциаций.Шов неровный у судьбы.Не порваться, не порваться,Не порваться только бы.
Много снега, мало денег,Плачу ночью на полу.Жизнь меня, как нитку, вделаВ узкоухую иглу.
Узкоухи, узколобыЯ, игла, они, оно.Каждой ночью ПенелопаРаспускает полотно.
Было море… и озера,Компас, люди, корабли.Был узор. И нет узора.Нитка вьется на мели.
Этой ниткой можно вышитьПуть домой, волненье вод.Ткани нет. Лежит прокисшийЗа окошком небосвод.
Тихий плеск ассоциаций.Шов неровный у судьбы.Не порваться, не порваться,Не порваться только бы.
ГирляндаНу если пересказывать всерьез:у елки обитатели детсада.– Гори, гори! – орут. А Дед Морозпосматривает, словно Торквемада,на мелочь человеческую пьяно.Не светится. А что? Чините сами.И хоровод родителей и нянекневесело над детством нависает.Возня, стихи и танцы возле ели.Хорошего и вспомнишь, что картина,когда всю ночь тебе костюм вертелииз мишуры, бумаги и фатина.И так всю жизнь – смешно и непроглядно:наряды, обнадеженные лица…– Гори, гори!Но не горит гирлянда.А это ты повесила гирлянду,которая сейчас не загорится.
Ну если пересказывать всерьез:у елки обитатели детсада.– Гори, гори! – орут. А Дед Морозпосматривает, словно Торквемада,на мелочь человеческую пьяно.Не светится. А что? Чините сами.И хоровод родителей и нянекневесело над детством нависает.
Возня, стихи и танцы возле ели.Хорошего и вспомнишь, что картина,когда всю ночь тебе костюм вертелииз мишуры, бумаги и фатина.
И так всю жизнь – смешно и непроглядно:наряды, обнадеженные лица…– Гори, гори!Но не горит гирлянда.А это ты повесила гирлянду,которая сейчас не загорится.
лодочная станциязатянет окна, замерзнут раны,ва-банк, играем в твое-мое,сезон забытых катамаранов,у самой пристани вмерзших в лед,а кровь все крутится час за часомво мраке тела – почти стендаль,не проясниться, не докричаться,где тормоз, газ, вообще – педаль,хозяин где, тот очкарик ушлый,снега растают, вернется зной,покойся паки, смотри и слушай:ни зги не видно за белизной.
затянет окна, замерзнут раны,ва-банк, играем в твое-мое,сезон забытых катамаранов,у самой пристани вмерзших в лед,а кровь все крутится час за часомво мраке тела – почти стендаль,не проясниться, не докричаться,где тормоз, газ, вообще – педаль,хозяин где, тот очкарик ушлый,снега растают, вернется зной,покойся паки, смотри и слушай:ни зги не видно за белизной.
«Когда-нибудь мудрости около…»Когда-нибудь мудрости околоВ высоком прозрении чувствНа лифте из теплого облакаЯ снова на первый спущусь.Как будто покинула прачечную,Где стрекот стиралок замолк,Сказать, что по счету уплачено,Что людям прощается долг,Что в чистое, круглое, вечноеУспеют меня пригласить,Поэтому жизнь ипотечнуюПомедленней лучше гасить.
Когда-нибудь мудрости околоВ высоком прозрении чувствНа лифте из теплого облакаЯ снова на первый спущусь.
Как будто покинула прачечную,Где стрекот стиралок замолк,Сказать, что по счету уплачено,Что людям прощается долг,
Что в чистое, круглое, вечноеУспеют меня пригласить,Поэтому жизнь ипотечнуюПомедленней лучше гасить.
«васильковые кони васильковые кони…»васильковые кони васильковые конии обмытые ливнем деревьев покойникина которых под пенье дождинок ложитсязолотое крыло обреченной жар-птицыэто было тобой это было с тобойэто врезался в осень вагон голубойпробежавшая ласка проворный хорекэто осень и сыплется мир под неео какой ты земной и какой неуместныйи небесные кони и вермут небесныйвсе поет воскресает живя и любяэто небо и смерть и они для тебя
васильковые кони васильковые конии обмытые ливнем деревьев покойникина которых под пенье дождинок ложитсязолотое крыло обреченной жар-птицыэто было тобой это было с тобойэто врезался в осень вагон голубойпробежавшая ласка проворный хорекэто осень и сыплется мир под неео какой ты земной и какой неуместныйи небесные кони и вермут небесныйвсе поет воскресает живя и любяэто небо и смерть и они для тебя
«гремучий свет не обгореть тьфу-тьфу…»гремучий свет не обгореть тьфу-тьфуи плавишься сырок на берегукак будто бы завернутый в фольгудля запеканья в солнечном шкафусырая лень и сладость и инжири в мягкости плывешь ты сам ты самездок по наступательным волнамбанановый прибрежный пассажирработу тянешь пресная нугаа здесь спокойно помыслы чистымедовая абхазия остытьдиктует белохлебным берегамты арендуешь дынный жар в окносметану что решила прокисатьи виноград сходящий через садбуквально на бутылочное днодешевый угол солнечную нитьчто прошивает лиственную теньты арендуешь этот свет и леньне оплатить
гремучий свет не обгореть тьфу-тьфуи плавишься сырок на берегукак будто бы завернутый в фольгудля запеканья в солнечном шкафу
сырая лень и сладость и инжири в мягкости плывешь ты сам ты самездок по наступательным волнамбанановый прибрежный пассажир
работу тянешь пресная нугаа здесь спокойно помыслы чистымедовая абхазия остытьдиктует белохлебным берегам
ты арендуешь дынный жар в окносметану что решила прокисатьи виноград сходящий через садбуквально на бутылочное дно
дешевый угол солнечную нитьчто прошивает лиственную теньты арендуешь этот свет и леньне оплатить
«Это было с нами. Этот тяжелый год…»Это было с нами. Этот тяжелый год,Кое-как пережитый, прореженный до пустот,Он запомнится тем, что рядом остался тот,Кто умеет ночь выдерживать, не темнея,Тот, кому мы были всего нужнее.Белый шов из скорых. Вирусная кайма.Нас хранила медленная тюрьма,Мы с крыльца смотрели: глухая тьма,Где спускается снег и гибнет внизу бессильно,Но страдание все-таки выносимо.И столкнувшись с этой теменью лобовой,Когда смерть берет, как преступников, под конвой,Ты острее чувствуешь, что живой.Лучше знаешь цену всему тому,Что не отпускает тебя во тьму.
Это было с нами. Этот тяжелый год,Кое-как пережитый, прореженный до пустот,Он запомнится тем, что рядом остался тот,Кто умеет ночь выдерживать, не темнея,Тот, кому мы были всего нужнее.Белый шов из скорых. Вирусная кайма.Нас хранила медленная тюрьма,Мы с крыльца смотрели: глухая тьма,Где спускается снег и гибнет внизу бессильно,Но страдание все-таки выносимо.И столкнувшись с этой теменью лобовой,Когда смерть берет, как преступников, под конвой,Ты острее чувствуешь, что живой.Лучше знаешь цену всему тому,Что не отпускает тебя во тьму.
ЛетоДежурила в тени фаланга рюмок.И горний мир просвечивал слегкаСквозь тронутые черным шевелюрыУже немолодого ивняка.Стреляли мелочь, сбившись у пекарни,Как будто прорастая от окна,Широкие раскидистые парни.(А если просторечно, то – шпана.)И от себя само скучало словоГазеты, напечатанной затем,Чтоб вскормленный бездействием ОбломовЗаснул на продырявленной тахте.Гудели провода под небом гжельным.Тогда все обращалось так с тобой,Как если бы готовило к сражению,Но день за днем откладывало бой.Травой тянуло с запада сожженной.Ах, кто бы знал, как выжжет наповал!..Кислил николивановский крыжовник.А рядом человечек созревал.
Дежурила в тени фаланга рюмок.И горний мир просвечивал слегкаСквозь тронутые черным шевелюрыУже немолодого ивняка.
Стреляли мелочь, сбившись у пекарни,Как будто прорастая от окна,Широкие раскидистые парни.(А если просторечно, то – шпана.)
И от себя само скучало словоГазеты, напечатанной затем,Чтоб вскормленный бездействием ОбломовЗаснул на продырявленной тахте.
Гудели провода под небом гжельным.Тогда все обращалось так с тобой,Как если бы готовило к сражению,Но день за днем откладывало бой.
Травой тянуло с запада сожженной.Ах, кто бы знал, как выжжет наповал!..Кислил николивановский крыжовник.А рядом человечек созревал.
«Когда поймешь, что не возьмешь барьер…»Когда поймешь, что не возьмешь барьер,что ты в плену страдательных причастий,среди глаголов прошлого врнайдешь приют и разберешь на частисвой собственный усталый механизм,чтоб к внутренним законам обратиться:в нем тает песня обреченной птицы,он ржавчиной, как пением, пронизан,за тяжестью, за стенками приличийшевелятся в нем винтики привычек,пружинки свойств из благородной стали,просевшие под тучными мечтами,увидишь, как – ну да – недолюбили,как не были ни нежность, ни покой,но этот слой густой таежной пылипора смахнуть уверенной рукой.Все вычистить – от сердца до каемки,до каждого слепого рычажка,чтоб заново запели шестеренкимелодию высокого прыжка.
Когда поймешь, что не возьмешь барьер,что ты в плену страдательных причастий,среди глаголов прошлого врнайдешь приют и разберешь на частисвой собственный усталый механизм,чтоб к внутренним законам обратиться:в нем тает песня обреченной птицы,он ржавчиной, как пением, пронизан,за тяжестью, за стенками приличийшевелятся в нем винтики привычек,пружинки свойств из благородной стали,просевшие под тучными мечтами,увидишь, как – ну да – недолюбили,как не были ни нежность, ни покой,но этот слой густой таежной пылипора смахнуть уверенной рукой.Все вычистить – от сердца до каемки,до каждого слепого рычажка,чтоб заново запели шестеренкимелодию высокого прыжка.
Вместо солнца «Он тяжел был и мрачен, как лондонский смог…»
Он тяжел был и мрачен, как лондонский смог,я закрыла границы свои на замок,чтоб туман этот бледный, срываясь на крик,больше жить надо мною не моги в окно ни за что не проник.Но когда в черном небе желтела блесна,я на дне, словно рыба, лежала без сна,то мне было так жутко, так страшно-темно,и на смог я смотрела в Fb из окна.Я опять открывала окно.И по этому прошлому мраку китыпроплывали с фонтанами, таяли льды,и на самых глубинах звенела земля,и тянулись к закрытым границам цветычерез облачный бархат угля.И опять наступали мерцанье и гром,как на Лондон – туман в середине втором.И я заново пряталась от темноты.А тем временем в воздухе бледно-сыромза окном проплывали киты.
Он тяжел был и мрачен, как лондонский смог,я закрыла границы свои на замок,чтоб туман этот бледный, срываясь на крик,больше жить надо мною не моги в окно ни за что не проник.
Но когда в черном небе желтела блесна,я на дне, словно рыба, лежала без сна,то мне было так жутко, так страшно-темно,и на смог я смотрела в Fb из окна.Я опять открывала окно.
И по этому прошлому мраку китыпроплывали с фонтанами, таяли льды,и на самых глубинах звенела земля,и тянулись к закрытым границам цветычерез облачный бархат угля.
И опять наступали мерцанье и гром,как на Лондон – туман в середине втором.И я заново пряталась от темноты.А тем временем в воздухе бледно-сыромза окном проплывали киты.
«Словно мясо ножом – так любовь отрезает…»Словно мясо ножом – так любовь отрезает.Дотянись, дотянись до прощения.Будто стрелки в дворовой игре исчезают,
Словно мясо ножом – так любовь отрезает.Дотянись, дотянись до прощения.Будто стрелки в дворовой игре исчезают,
Конец ознакомительного фрагмента
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Страницаиз1
СкороКнижный режим