Я унесу четыре части горя…

© Елена Лерак Маркелова, 2023

ISBN 978-5-0060-0350-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ЛИРИКА

Морская ведьма

«Ох до чего несносная девица
упёрлась, никого не хочет слушать
Не в рыбака влюбилась
знамо – в принца
И ноги подавай теперь, и душу
И чем её я только не стращала
не из пугливых младшенькая наша.
Всё шастает к дворцовому причалу
«Люблю, – твердит, – и точка.» —
вся в мамашу
А я же той была когда-то няней
с икриночки касатушку растила
Да что там толку от воспоминаний
что было, то давно покрылось илом
Не уберечь Русалочку от горя
как ни крути, а отпустить придётся
Ей, рыбоньке, противно стало море
Нужны ей ноги, принц, душа и солнце
Понятно, из подводного народца
в кого влюбляться? Нешто в осьминога?
Душа-то за страдания даётся
и боли много будет, очень много
Помучится, потом остепенится
Отрезанный язык – за дурь расплата
На утренней заре заколет принца
как матушка её…
как я когда-то.»
…И до сих пор не верит ведьма слухам
И ждёт, и ждёт, бродя по дну морскому —
несчастная безумная старуха
На этот раз всё вышло по-другому
А что же принц? Недолго поскучал он —
Русалочка забылась постепенно
о камни равнодушного причала
разбившись на рассвете белой пеной

По вере

Дома торчат, как порченые зубы
в угрюмом грязно-сером городишке,
мужчины там безжалостны  и грубы,
у женщин не рождаются детишки.
Народу из доступных развлечений
милее виды пыток изощрённых…
Не поднимая добрых глаз оленьих
она жила, как белая ворона.
У местного почтенного прелата
за крохи подрабатывала прачкой,
похоронив родителей и брата,
помёрших от неведомой горячки.
Её семья – сверчок за ветхой печкой.
Крылатая душа среди бескрылых
она жалела слабых и увечных.
На пыточную площадь не ходила.
Девицу бы епископ не обидел,
платочек ей совал ещё с порога.
С добром пришёл в сиротскую обитель,
но  рьяно отбивалась недотрога:
царапалась, в него швыряла миски,
а после  кочергой гнала  из дому.
Пытался по-хорошему епископ.
Теперь, конечно, будет по-плохому.
И власть, и голова даны  прелату —
состряпал дело ведьмовское прытко.
Не захотела взять за ласки плату —
помрёт в тюрьме, скорей всего под пыткой.
Воздастся всем и каждому по вере…
Никто и не подумал заступиться:
привычно людям врать и лицемерить,
сочувствия  не сыщешь и крупицы!
«Вестимо, ведьма,» – страха нагнетая
шептались горожане оживлённо…
Да разве приживётся в чёрной стае
беспомощная белая ворона.
Её щипали добрые соседи,
когда вели  к тюремному подвалу.
Всё тщилась  доказать: она не ведьма —
и исступлённо  крестик целовала.
Пытал он жертву лично, сняв сутану,
но не успел натешиться епископ:
не досмотрела пьяная охрана —
в седьмую ночь загрызли девку крысы…

Немыслимая, равных нет которой,
и прежде не бывало никогда,
великая жара накрыла город.
Во всех колодцах высохла вода.
Скот убегал, и улетали птицы.
Давя друг друга люди мчались вон,
сгорая у невидимой границы,
и каждый был на муки обречён.
…Исчез проклятый город, словно не был,
с ним сгинуло накопленное  зло,
и ливнями беременное  небо
на землю ранним утром снизошло.

Прощание

Что ж никто не убрал табуретку, верёвку и мыло…
Перегаром воняет. Хлебной корочкой давится мышь.
Доброй ночи. Не вздрагивай так.
Я всего лишь приснилась.
Ты совсем счеловечился. Пьёшь.
По-мужицки храпишь.

Что ж таких неокрепших хранителей нам посылают?
Слишком опыта мало и нектар на губах не обсох.
Может, снится тебе, как лечу я фанерой над раем
Под ухмылку чертей: " Не сберёг подопечную, лох!»

Что трясёшься? Замёрз? Дай-ка я подоткну одеяло.
Стали серыми крылья? Недовольно нахмурился бог?
Перемелется всё. Я же там, на допросе, сказала:
Что сама виновата, а ты – охрененно берёг.
Ну, прощай, недотёпа.
Поди, заждались в преисподней.
Скоро выглянет солнце
из-за тусклых невысохших крыш…
Слышь, не мякни. Прорвёмся.
В суде говорили сегодня —
Отпускают из пекла, когда за грехи отсидишь.

Куйгорож

Куйгорож – по поверьям, если петух проживёт шесть лет, то на седьмом году он сносит яйцо.

Если положить это яйцо подмышку, можно выносить куйгорожа.

Куйгорож постоянно просит работы у хозяина и всё, что поручают ему, исполняет.

Приносит в дом сокровища, деньги. Нужно постоянно занимать его делом,

так как без него он не может оставаться ни минуты

и не даёт хозяину покоя, пока тот не даст ему работы.

Снёс яйцо мне петушок прошлой осенью,
но чуть-чуть не удалось волшебство —
Вышел куйгорож горбатым и косеньким,
да и делать не умел ничего.
Шастал по лесу с утра и до вечера
(нет бы лодырю вскопать огород).
То собаку мне притащит увечную,
то лишайного кота приведёт.
На, хозяюшка, корми да выхаживай.
Будто мало у хозяюшки дел!
Вон ни лука, ни картошки не сажено.
И однажды так он мне надоел…

Не от злобности, скорей – от усталости
бедолагу погнала со двора:
«Принеси мне от мучителя жалости,
от насильника – любви и добра».
Я растить его могла, вроде матери…
Да какое там… Ехидна – не мать!
И пошёл-поковылял мой горбатенький
небывалого по свету искать.
Позабыть бы я хотела, да помнится.
Не осталось ни желаний, ни сил.
Потемнело без убогого в горнице…
Будто кто-то в мире свет погасил.

Собирайся

Собирайся, пора.
Здесь тебе больше нечего делать.
А родным и друзьям непременно приснишься к утру.
Попрощаешься там…
Выбирайся тихонько из тела.
Этот путь позади.
Не дрожи, словно лист на ветру —
наш Судья справедлив,
а ещё – милосерден без края.
Он добрейшей души… человек,
но немножечко строг.
Вот трусиха. Смотри:
я без боли тебя забираю.
Это многое значит.
Ну что, понимаешь намёк?
Как  там  дальше? Ну как…
это «дальше» конечно же будет.
Любопытная ты. Всё узнаешь.
Сначала на Суд.
На старуху с косой не похожа?
Смешные вы, люди…
Нет пути в никуда,
все дороги куда-то ведут.
Смерти нет, поняла?
Будет просто дорога другая.
Ты шестую прошла
и подходишь к началу седьмой.
Ад и рай – в головах.
А в дороге – ни ада, ни рая.
Вот, когда осознаешь —
вернёшься… пожалуй, домой.
Там встречаются все.
Вместе ждут остальных запоздавших.
И спокойно прядут
бытия непрерывную нить.
Новый путь начинать
в одиночестве было бы страшно.
Я затем и пришла,
чтоб немного тебя проводить.

Бумеранг

Фельдшер снова напился.
А мальчонка-то весь горит.
Хорошо б помолиться,
да не помню слова молитв.
Где же дочка-шалава?
На сиротство зачем родить?
Всё ж дитё, не забава…
«Мам, останься, не уходи!»
Ох, сожжёт до огарка
злой  хворобы дурной огонь —
«Жарко, мамочка… жарко…
положи мне на лоб ладонь.»
Привезла, усвистала…
пряник бросила, как щенку…
Всё гулянок ей мало…
Хоть бы ложечку съел медку…
Потерпи, ангелочек.
Поутру повезу к врачу.
Дура… дура ты, дочка…
«Мама…  бабушка, пить хочу.»
*
– Я б забрала его в город,
да мой не хочет.
Что ж ты икру-то ложкой?
Сотня за килограмм!
Да – не расписаны! Хватит!..
Привет, сыночек.
– Ты насовсем к нам приехала,
правда, мам!
– Я ненадолго.
Ну снова ты смотришь волком.
Дай поцелую быстренько.
Мне пора…
Порвана в клочья подаренная футболка,
И поросёнку в корыто летит икра.

*

– Слушаю.
– Сыночка, может заедешь к обеду?
Снилось – бегу за тобой, но догнать не могу…
– Некогда, мам, я работаю. Нет, не приеду.
В трубке гудки. Злые складки у сжавшихся губ.
Ей невдомёк, что уже никогда не догонит
мальчика, вдоволь хлебнувшего слёз и тоски…
Детские снимки… Не едет – и ладно. В огонь их!
Бьётся посуда, в помойку летят пирожки.
Год не проведывал… Ноет под левой ключицей.
С жидких кудряшек со стуком летят бигуди…
Каждую ночь ей всё снится и снится, и снится
мальчик, в подол ей вцепившийся:
«Не уходи!»

Медведь

Истекает медью короткий день,
сон-трава ложится, росой пьяна.
Тихо  листья падают, чуть задень.
Выплывает огненная луна.
На охоту сыч не спешит лететь,
затаилась в ужасе заболоть.
На Сухом Веретье большой медведь
раздирает с рёвом живую плоть.
Опадает эхом собачий вой
на краю пустеющего села.
Вот ещё один не придёт домой —
и его лесавка на смерть свела.
В позабытом богом лесном углу
храбреца и с факелом не найти.
Трусоват народец да к воплям глух.
Нет безумца – в ночь со двора идти.
Все укрылись в избах, не спят, дрожат —
ставят, ставят свечки под образа…
К ним прибился травник лет пять назад,
с ним  девчушка тонкая, как лоза.
Собирал он травы, лечил людей,
от падучей нужные знал слова.
Не убивец, вроде, не лиходей,
но зловещим дымом ползла молва:
«Неспроста он шастает в дальний лес.
С лешаками ищет, поди, родства.
А девчонка вовсе не дочь, а бес —
всё молчит да щурится, как сова.
Понимает, ведьма, язык зверей —
словно агнцев кормит волков с руки.»
И однажды осенью на заре
запалили нехристей мужики:
«Чтоб им, окаянным, дотла сгореть»
…От избы пылающей, весь в огне,
проломив ограду, бежал медведь
да неясыть ухала на спине…

В непролазной чаще построен дом,
там немая девочка ждёт отца…
И смеётся весело ни о чём,
вытирая кровь у него с лица

Лидочка

Мама с папой спят под одеялом.
Лидочка их больше не боится.
Пьяных крепко-накрепко связала,
им глаза проткнула острой спицей.
И с улыбкой светлой, словно солнце,
молотком, орущих, добивала.
Думая, что больше не придётся
ночевать в подъездах и подвалах.
И объедки клянчить христа ради,
не себе, как будто, а собачке.
И перед чужим каким-то дядей
с голой попой ползать на карачках.
Приходил он каждую неделю,
мамочка звала его «клиентом».
Лидочке ужасно надоело
во врача играть и пациентку.
И никто-никто не сможет снова
сделать больно малолетней Лиде.
Девочка психически здорова,
но другого выхода не видит.
Про тюрьму от папы много знает.
Про решётки знает и «парашу».
Но тюрьма нисколько не пугает…
Там тепло и кормят пшённой кашей.

Послеосеннее

Я сегодня уйду. Беспокойная выдалась осень.
Я сегодня уйду. И сюда никогда не вернусь.
Бесконечность легла опрокинутой циферкой восемь…
Но покинет тоска и останется лёгкая грусть.
И закончится день бесконечно унылый и серый.
Ты откроешь глаза и почувствуешь – что-то не то.
Разом грянет зима (у неё вот такие манеры),
торопливо надев белоснежное в блёстках манто.
Ты внезапно поймёшь —
я была просто ношей тяжёлой.
Будто вытащит кто из предсердия ржавый клинок.
Перестанет земля быть такой беззащитной и голой.
За окном пролетит медно-рыжий последний листок.
Это я пролечу, и прощаясь с тобой, и прощая,
Это я пролечу за иную черту бытия.
Будет всё хорошо. Ты забудешь меня, обещаю…
Ты не верь в этот бред.
Я сегодня сама не своя.

Абуми-гути

Абуми-гути (яп.;;) – маленькое пушистое создание, вырастает из небольшой петли, которая служила для крепления стремени у полководцев. Когда человек погибал в битве, стремя могли забыть на поле брани, и тогда появлялся абуми-гути. Старое стремя становилось его ртом, а веревки идущие от седла, превращались в конечности. Считается, что абуми-гути будет в одиночестве ожидать своего господина, который уже никогда не вернется.

Рот у него большой – голоса не дано.
Руки и ноги есть – да не дано ползти.
Сколько веков прошло? Счёт потерял давно.
Целую вечность ждёт, ждёт абуми-гути.
Путлищем в землю врос. В мох превратился мех.
Плачет нелепый зверь, глупо раззявив рот.
Ведомо – в мир живых мёртвым дороги нет.
Ждёт абуми-гути. Целую вечность ждёт.
Рот у него большой. Сердца не дали, но
Преданней существо можно ли где найти?
Воина прах истлел в чёрной земле давно.
Целую вечность ждёт, ждёт абуми-гути.

Ведомо – в мир живых мёртвому нет пути…
Он прорастёт травой сквозь абуми-гути.