Меридий

Глава 4

– Итак, кто может ответить мне на вопрос, когда была сформирована идеология Тридцати и что стояло в основе их движения? – невысокий профессор почетного возраста говорил с трибуны большой аудитории.

Темноволосый студент, сидящий в первых рядах, поднял свою руку.

– Да, Итан, я слушаю тебя.

– Профессор, я нахожу этот вопрос базовым и давно пройденным и отвечу на него с удовольствием, но считаю, что у вас есть нечто более интересное, следующее за ответом. Каждому очевидно, что идеология Тридцати была сформирована после технологического прорыва и основывается она на милитаристической идее о доминации высшей нации, коей являлся в их глазах народ Леонвальда, над всем иным миром, ибо им было открыто «чудо» террагена. Люди того времени, вдохновленные речами архонта о империализме, об объединении всего мира в единое государство под эгидой возвышенных представителей человечества, были ослеплены грядущим величием и не узрели проблему так называемых темных областей науки, сыгравших критическую роль в расширении империи, приведя мир к катастрофе и техническому регрессу.

– Да, Итан, ты прав, что вопрос годится лишь для детей и что я имею интерес развить эту тему далее, дабы разговор наш был полезен всем. Ведь, как вы знаете, вы готовитесь к поступлению в высшие академии, в чем каждому из вас я желаю успехов. Однако, после мировой трагедии наша столица науки начала относиться к прогрессу с обоснованным скепсисом, а в процессе обучения я не раз видел огонь в глазах студентов, когда речь заходит о свершениях во имя науки, – огонь, что затем поглощал их целиком.

Начать бы я хотел с того, что понятие регресса в истории нашего государства и мира в целом, так как, без излишнего пафоса скажу, что истории эти взаимосвязаны слишком уж тугими нитями, не является таковым, каким мы привыкли его считать в контексте ранее обсуждаемых нами периодов истории. Не всегда шаг назад является действием негативным и ведущим к осложнениям, с которыми не способен справиться человек, как и отступление не всегда является показателем слабости, но здравомыслия. Леонвальду и миру был дан второй шанс во искупление своих грехов продолжить жизнь путем, угодным Богам, праведным и благочестивым принципам. Шаг назад оказался огромнейшим поворотом от пропасти к светлому будущему. Регресс оказался спасительным, ибо человек не был готов к губительным открытиям, его навестившим. И я хотел бы донести до вас мысль, что ваши амбиции, высоко нами оцененные, имеют такие же области тьмы, как и разделы науки, ныне запрещенные к изучению.

Многие из вас исходят из благородных домов, прославленных своими выдающимися свершениями, разросшихся и добравшихся до невероятной влиятельности, а затем ее лишившихся и теперь лелеющих свою мечту о сияющей империи. И прошу вас не обижаться на мои слова, потому что говорю я правду, молодые люди. Нет для человека врага страшнее, чем он сам. В этом мы убедились на самом горьком уроке из всех возможных, потому как дальше него лишь небытие и забвение всего сущего, пущенного на волю Сакурана. В ваших сердцах горит мечтательность, но не хватает вам смирения и терпения. Вы хотите перевернуть мир за несколько дней, тогда как на это нужны сотни лет усердного, кропотливого труда, не лишенного сомнений и здравой логики. Более мы не совершим такой оплошности, смотря на мир широко открытыми незрячими глазами.

Для вас также не секрет, что престол нашего государства ныне пуст, так как династия королевского рода угасла, будучи оскверненной ядом темных заблуждений, а место нашего правителя теперь занимает совет, сотканный из граждан смелых, благородных и мудрых, в коем каждый из них равен иному. Их мольба передается из уст каждого ученого мужа и женщины в уста молодых поколений: мольба о сохранении единства и равенства в нашем обществе, обещавшем служить Граду и каждому его гражданину так, как если бы он был его правителем, ибо каждый из нас способен повлиять на мир, и оттого каждый должен присматривать за своим ближним, не позволяя тому сойти с верного пути, но стараясь помочь тому добрым словом и мудрым наставлением, исходящим из наших законов, созданных, дабы мы не допустили гибели того малого, что у нас осталось. И хоть мы пользуемся оставшимися благами старой эпохи, мы не множим их, но открываем новые тернистые пути к достижению наших общих желаний.

Я говорю это лишь потому, что знаю: каждый из вас слышал уже разросшиеся слухи от неких безумца, плетущих свои толстые паутины тайн и знамений, твердящих, что потерянный принц Леонвальда явится, дабы, вооружившись орудиями прошлого, развеять туманы эпох, и, освещая своим солнцем мир, принести нам перемены, столь всеми желанные, и вернуть славу усопшей империи. Так скажу я вам, молодые люди: хоть мы и рассказываем вам в курсе истории о великих предсказаниях прошлого, имевших силу сбываться, ибо твердили о них великой силы псионики, одаренные божественной силой, и веруем в них сами, но прошу вас держать при себе факт того, что последние из их рода давно канули в прошлое, а все подобные заявления никто не берет на себя, боясь разоблачения, лишь стараясь внести смуту в и без того запутанные сердца наших славных граждан. Чему должно свершиться, того не миновать, но прошу вас сконцентрироваться на делах насущных и к вам ближайших, чье исполнение находится в ваших силах. Не держите в душе мысль, что родословная ваша тянется от древней крови, завещавшей вам престол. Если явится такой человек, достойный правления, одаренный мудростью веков и благодушием, исходящим из благодетелей, то мы примем его со смирением перед судьбой, от которой никуда нам не скрыться, ибо того хотели бы боги. И всё же некоторым предсказаниям лучше никогда не сбываться.

Я желаю вам удачи во всех ваших свершениях, молясь за ваше благополучие и здравомыслие. Надеюсь, что каждого из вас увижу в лице достойных граждан, трудящихся на дело Академий Искусств, Порядка, Памяти и Прогресса. Да пребудет с вами Целое и да не сбейтесь вы с пути.

Худощавый бледный студент Итан сидел в зале перед входом в лекторий, смотря перед собой в пустоту, явно находящийся где-то далеко. Перед его глазами мелькали картины старых книг о науке и истории, в которых видел он вещи прекрасные: парящие золотые города, огромные башни, тянущиеся к небу, чудесные висящие сады, вечно здоровые люди, не знавшие страха перед болезнями и старостью; людей, способных силой мысли сдвигать предметы и заставлять своих врагов лишь одним словом менять свои убеждения; людей, облаченных в красивые одежды, имеющие тела, сотканные из золота и других благородных металлов; парящие корабли, рассекающие небеса, и поезда, способные перевезти тебя из одной точки мира в другу за пару часов. Он видел мир, лишенный бедствий, в котором царила некая магия, дарованная людям высшими силами, но в чьей мистичности он сомневался, но скорее находил ту высшую силу плодом человеческого труда, работающего на благо человеческой цивилизации, чье стремление делать мир лучше и добрее никогда не знало усталости, а амбиции вели их к светлому будущему, лишенному войн, разногласий, неравенства, но полного чудес и счастливых надежд, не знающих перед собой преград. Почему же одна ошибка, коих свершалось множество, теперь должны остановить нас здесь?..

– Итан! Выглядишь мрачно. Что с тобой? О чем ты думаешь? Слова профессора нагнали на тебя такую смуту? – белокурый статный и сложенный на манер античного олимпийца парень окликнул своего друга.

– Скажи мне, Хейдан, веришь ли ты в его слова?

– Почему же мне следует усомниться в них? Безукоризненный опыт и мудрость многих тяжких дней чувствуется в словах профессора. Не вижу оснований искать в них подвох.

– А не кажется ли тебе, что старики зациклились на своей мании безопасности, твердя о сохранности Целого, но не включая в это Целое всё, что изначально в нем являлось?

– Что же ты имеешь в виду? Поясни мне, друг, и я выслушаю тебя со всем своим вниманием.

– Ох… Хейдан, оттуда, откуда я родом, рыцарство, церковь, история империй, Боги и Целое, темные страшные области, клеймо экскомьюникадо, феодальные страсти и великие дома аристократов, погруженные в свои дела, – всё это не имеет никакого значения. Там всех волнует кров, еда, медицина и спокойный сон. Разве они не являются частью того самого Целого, о сохранности которого нам все твердят какой уже год нашего обучения? Кх… Кх! Прости – опять болят легкие… Как и у всех, кто живет внизу, обреченных на свою участь лишь по воле «мудрейших из мудрых».

– Я чувствую в твоих слова обиду за свой народ, но он ведь и моим народом является, как и народом каждого из нас!

– Да покажи мне хоть одного, кто сунулся бы вниз, дабы наставить и помочь своему ближнему гражданину чувствовать себя лучше! – Его глаза были красны, не то от слез, не то от повышенного давления, влияющего на его организм со страшной силой.

– Да как минимум дом Кайндвиллов!

– Ах, эти… Кто вечно старается сунуть какую-то бумажку, дающую лишь надежду, но ее следом отнимающую? Когда-то внизу был прекрасный город…

– Разрушенный террагеном, – прервал его Хейдан.

– Но теперь лишь им способный исцелиться!

– Ты хочешь начать игру с огнем.

– Я хочу помочь миру вернуть его величие, принимая последствия ошибок, но не отказываясь от их даров. Изобретение огня привело к кострам Инквизиции, но оттого никто не отменяет пламя. Если у человеческого рода зло является частью природы, то, с террагеном или без него, он приведет себя к самоуничтожению, но с этой силой в руках у достойных людей мы могли бы навсегда забыть о деспотизме веры, о поганом рыцарстве, сгубившем столь жизней, об этом доисторическом строе! Забыть о смерти и болезнях! Добиться торжества доселе лишь обсуждаемых принципов! – он не заметил, как из его носа вытекла тонкая струйка темной крови, стекающая до подбородка, капая на белоснежную рубашку.

– Итан, у тебя пошла кровь. Тебе ведь нельзя волноваться! Я разделяю твой гнев, но не разделяю твою веру в подобный путь, и всё же я никогда не отвернусь от тебя, ибо ты говоришь мне лишь правду и ничего кроме правды. Я не буду говорить, что сейчас, подобно праведному гражданину Града, наставлю тебя на верную дорогу, вразумив своим здравомыслием, ведь, может, ты и прав, но всё же я предпочту верить в безобидную тихую жизнь, нежели в бушующий хаос человеческих сердец, – убеждая своего друга, он протер его лицо своим расшитым, красивым платком с вышитой эмблемой дома Хоупов.

– Легко тебе верить в подобное, будучи с детства окруженным верой в свое предназначение, о, Принц!

– Ты ведь знаешь, как я к этому отношусь. Даже если бы мне сиюминутно подали престол, я бы не взошел на него, придерживаясь принципов нашего общества, в кои я верю своим, пусть будет глупым, сердцем, – он говорил с плохо скрываемой обидой, старательно сглаженной любовью к своему другу. – Я не верю в предназначения, но верю, что человек сам вершит свою судьбу, и, если Боги дадут мне шанс, я проведу жизнь как человек достойный, не заносчивый, не боящийся смерти или забвения, но боящийся прожить свой век в ненависти, зависти и нескончаемой обиде на весь остальной свет.

– Прости меня, друг… Я не знаю, почему я так вспылил, – Итан всем своим телом осел, будто жизненная сила испарялась из него, – мной руководит гнев и обида, в чем ты прав, и я не знаю, что с этим сделать. Жизнь человека так кратка, но, даже стараясь из всех сил, мы ничего не успеваем сделать за отведенный нам срок.

– Мы успеваем сделать больше, чем можем заметить: спасти своей улыбкой день ближнего, своей добротой отвести смерть от порога, своим разумом уберечь от безумия, своими маленькими поступками выстроить шаг за шагом шаткий, кое-как слепленный, но чистый мир. Одна мелочь – не свершение, но их множество формирует целый подвиг.

– Итан, – вздохнув, Хейдан продолжил, – ты добрый человек, чье сердце выдержало много зла, но тебе не хватает веры в человечность и добрые намерения иных людей. Ты не вытянешь мир на себе, но вместе мы могли бы сделать его чуточку лучше, а наши дети сделают его еще лучше, как и их дети будут продолжать наше дело, если мы будем людьми достойными, заслуживающими восхищения своими деяниями. Я буду рядом всегда, даже в твой самый темный час, ибо тогда ты более всего заслуживаешь, чтобы рядом было плечо, на которое можно опереться.

– Спасибо тебе, Хейдан, – его взгляд немного прояснился, – ты заботишься обо мне так, как никто иной на всем этом свете. Я бы пропал давным-давно, если бы не твоя поддержка. Прости за грубые слова – я не хотел тебя обидеть… Я…

– Всё в порядке. Я понимаю твои чувства. Пойдем на свежий воздух? Эта пыль веков давит на твой рассудок.

Хейдан протянул своему другу руку, касаясь его предплечья, и Итан, крепко вцепившись на такой же манер в его руку, поднялся со скамьи.

– Больше никогда не буду здесь сидеть! Эта скамейка проклята, клянусь тебе!

– Ха-ха! У тебя проснулось чувство юмора, о, темный маг! Пойдем, тебе пора проветриться, пока ты не превратился в какого-нибудь дряблого мифического лича.

Вместе они отворили высокие двери Университета и позволили теплому солнцу облить их лица мягким успокаивающим светом. Ветер унес темные думы далеко вглубь души, но на какое время?..

Хрустальный Шпиль, основанный в давние времена, как центр жизни Леонвальда, невозмутимо стоял в самом сердце Харттауна – маленького закрытого района, напоминавшего древний Ватикан. Независимость этого места позволяет ему быть далеким от всяких распрей и влияний, поэтому все Академии расположены в этом огромном Шпиле, дабы учащиеся не были подчинены никому, кроме того дела, которому себя посвятили, и иным вышестоящим адептам культур и науки. Многие, и, даже справедливо будет сказать, бо́льшие, отделы здания были опечатаны и закрыты во избежание неблагоприятного использования не только по назначению, но даже в исследовательских целях. Все террагеновые исследования были закрыты много лет назад советом, расположившимся сегодня на верхних этажах, с которых было видно едва ли не весь Леонвальд, скрываемый проходящими мимо облаками:

– Итак, советники! Как и было мною обещано, сбор информации прошел успешно, и труды мои уже приносят свои плоды. Во-первых, я бы хотел начать с тех вещей, что интересуют всех представителей торговых домов, вложивших немалые суммы в развитие города. Друзья, знакомы ли вы с последними отчетами за квартал? Знаете ли вы, что происходит с торговлей внутренней и интернациональной? Не знаете, потому что иначе бы вы не сидели здесь с такими спокойными лицами. Удивительный факт, но большая часть иностранных потребителей, инвесторов и торговцев, приехавших к нам и зашедших в город через водные и воздушные пристани Хайхилла, не задерживаются у нас, а отправляются прямиком в Хинксайд! Что они там забыли, спросите вы? Хотел бы я знать! Хотя я вроде как знаю, – хитрая улыбка не слезала с лица Эйгена Грау, – они тянутся к новому! Там, внизу, кипит воля человеческой фантазии и амбиций. Я слышал, что они изобрели нечто, способное дать человеку новые ощущения без каких-либо негативных последствий. Я пока не могу сказать, новый ли это наркотик или что-то иное, так как информаторы из Хинксайда всё же не всемогущи, а продукт слишком свеж, чтобы знаний о нем было достаточно, но, видимо, связи Хинксайда выходят куда дальше наших, раз люди из других государств узнали всё раньше нас, живущих буквально по соседству с ними. Хинксайд ворует наши деньги, наших людей, наши возможности к развитию. Как вам такое, хозяева торговых домов? Такими темпами вы совсем потеряет влияние, а эти подлецы изживут вас простейшим образом.

Во-вторых, это уже больше к вопросу государственной безопасности, я слышал слухи о реорганизации внутренней криминальной структуры Хинксайда, подмятой под одну-единственную фигуру, остающуюся пока в тени. Сейчас в центральном районе происходит что-то очень важное, а его внутреннее кольцо негласно переименовано в, если я не ошибаюсь, «Онигасиму». Как вам такое? Я лишь прошелся по водной глади, и столько всего всплыло! Что же если окунуться туда с головой?

– Недурственная работа, Эйген, – томный, слегка хрипящий голос звучал из-под респиратора Зердана Рица, – я чувствую, что ты ведешь к чему-то свою мысль, потому не томи – заканчивай.

– Ничто не скроется от твоего взгляда, Зердан! Конечно, ты прав, мыслей у меня много, и, если никто не против, я озвучу свои предположения. Я рекомендую провести первый шаг компании в информационной войне, начав с того, что, как мы все знаем, Хинксайд всё еще остается частью Леонвальда, от него неотъемной. Следовательно, их достижения – наши достижения. Для того чтобы интегрировать больше информаторов, необходимо создать шум. Для того чтобы они начали действовать, необходимо дать им излишек уверенности. Я рекомендую сделать информационный вброс о том, что мы имеем прямое отношения к этому экономическому всплеску, идущему из Нижнего города. Скажем, мы задумались над их положением и решили развить там торговлю. Тогда и у нас люди будут задерживаться, беседуя, как им нравится, о меценатстве и прочих удовольствиях высшего света. Мы сможем узнать больше и нанести удар в самое сердце их структуры. Подумайте, сколь они заносчивы! Им дают возможности, а они строят козни. Им дают помощь, а они, отказываясь от нее, точат ножи. Им предлагают свет, а они укрываются во тьму. Им подают добро, а они утопают в ненависти… Но в этом есть и свои плюсы! Будучи частью Леновальда, их достижения интересуют нас не меньше, чем достижения наших студентов, и, если подумать, то, дав им возможность развить свои игрушки, которые затем, в случае, если они того стоят, можно у них просто изъять и пустить на общее дело, – идея не из плохих. Однако есть одно «НО»! Один человек, стоящий во главе происходящего, о котором мы ничего не знаем, вряд ли позволит нам провести компанию удачно. Быть может, кто-нибудь из присутствующих догадывается о том, кто же это может быть? М? Быть может, дорогие Кайндвиллы что-то об этом знают? Вы столько времени проводите внизу! Должны же вы хоть что-то знать! – Его змеиные глаза, не сводимые с Кейтрин и Готфрида, впивались в их лица.

– Милая, он что-то знает. Не говори ему ничего – здесь что-то неладно, – шепотом Готфрид сказал своей жене.

– Мы не работаем ни с информаторами, ни с представителями действующих организаций Хинксайда. Мы помогает людям, нуждающимся в помощи, – это то, чему мы посвятили свою жизнь, – ответила вставшая из-за стола Кейтрин.

– Однако вы не всегда были такими, насколько мне известно. Лишь поэтому я предположил, что, может, по старой дружбе или по делам прошлого вы можете указать на кого-нибудь, способного спустя столько лет возглавить наконец-то буйных и своенравных хинксайдцев…

– Тот человек давно мертв, Эйген, а твои предположения становятся всё более оскорбительными. Быть может, нам тоже стоит провести свой сбор информации, раз ты считаешь нас такими «способными», и сделать несколько предположений относительного твоего прошлого, м?

– Можеш-ш-ш-шь попробовать, – он смотрел на нее спокойными глазами, полными хорошо скрываемой ненависти.

– Довольно!

Синар Минамото, возглавляющий совет, негромко ударил по столу, вставая и озирая всех собравшихся представителей совета.

– И это вы называете достойным примером гражданина? Сидите здесь и плюетесь друг в друга ядом, в то время как наш Град находится в опасности! Эйген, прекрати немедленно свой допрос, на который у тебя нет права. Кейтрин, успокой свой нрав. И все остальные, прошу вас успокоиться, а то от вашего гневного шепота уже начали темнеть стены. Зердан, можем ли отправить отряд вниз и посмотреть, что там происходит?

– Конечно, Синар. Я передам Филире и Бриару, чтобы собирали людей. Наведу справки, дам описание того, что мы ищем. Эйген мне поможет.

– Замечательно. С сегодняшнего дня я жду в СМИ сводку о достижениях Леонвальда. Пускай этот безобидный шаг быстрее раскроет их замыслы. Запомните, мы хотим спасти Хинксайд из рук тех, кто решил сделать из него полигон для своих экспериментов. Спасти людей, ставших подопытными. ЭТО наша цель, и ничто иное! Министров экономики прошу подготовить план действий по реализации первого шага компании. Эйген, прошу передать информацию по «веществу» в Академию Прогресса и Архив Памяти: запроси сводку о похожих явления в текущих проектах или совпадения с чем-то из прошлых разработок. Я спущусь в Хранилище, дабы лично убедиться, что ничего не было тронуто. И главное, я прошу всех сохранять спокойствие. На этом на сегодня всё.

– Ну, Зердан, что думаешь? – Эйген стоял рядом с Зерданом на одном из балконов Хрустального Шпиля – здании совета, в котором содержатся все Академии.

– А над чем здесь думать, Эйген? Всё пока предельно просто. Или же ты хочешь что-то усложнить? – Высокая фигура Зердана, укутанная в церемониальное пестрое одеяние далекого государства Удаини, не обращая на Эйгена внимания, уставилась куда-то вдаль, лишь изредка хрипя респиратором, закрывающим нижнюю часть лица целиком.

– Усложнить? Быть может, сделать эту партию интересней – да. Наши взгляды схожи: ты, как и я, не терпишь стагнации и запретов. А теперь взгляни – спустя столько лет наконец-то первые движения! Разве ты не заинтересован в них?

– Продолжай мысль, Эйген, – лениво ответил Зердан.

– Хинксайдцы не знают, как использовать даже те технологии, что остались и к которым есть прямая инструкция, а тут у них целый научный прогресс! Не думаю, что это произошло просто так среди ясного дня. Я догадываюсь, что здесь приложили руку те, кто и ранее занимались подобным, но пока не могу найти этому подтверждений. Я бы хотел, чтобы мы изъяли некоторые образцы и изучили их самостоятельно – с глазу на глаз. Понимаешь? Совет не должен знать об успехе вылазки. Пускай твои доверенные ничего якобы не найдут.

– Звучит как заговор, Эйген. Что должно остановить меня сейчас от защиты людей, мне доверенных, и сойтись с тобой в этой игре?

– Прогресс, друг мой! У меня есть пару наводок на то, как мы могли бы сделать мир лучше и-и-и-и при этом стоять у истоков. Неужели тебе импонирует эта система круглого стола? Миром правят индивиды, а не общества. Над любой группой всегда есть кто-то, стоящий выше. Взять тех же богов!

– Бога. Единого и Целого.

– Или так! У всех свои вероисповедания. Я же, в любом случае, верю в человека. Твои люди, да и ты сам, наверняка хотели бы излечиться…

Слышно было, как мраморные перила, обхваченные Зерданом, начали хрустеть под нажимом его стальных перчаток.

– Не заходи далеко, Эйген.

– Но ведь это так!

Смотрящий вдаль Зердан был подобен недвижимой скале, невозмутимой и непоколебимой, но всё же что-то заставило его пошевелиться и повернуться с Эйгену, посмотрев тому в глаза.

– Да, это так. Пожалуй, пока я приму твое предложение, но знай, что я не позволю навредить городу. Я делаю это для него, а не для тебя.

– Что ж, пусть будет так! Каждому свое, и я не встану у тебя на пути, лишь получив свое, – с улыбкой на лице он протянул Зердану руку.

– По рукам, – и он ответил ему крепким рукопожатием, пережить которое Эйгену стоило очень дорого.

Дребезжание стен было слышно всюду. Дрожали стены, пол, потолок – музыка, рвущаяся из слепленных кое-как огромных колонок, пробивала тела экстазом насквозь, что даже самые хмурые доходяги скромно потопывали и покачивались на месте, не отводя взгляд от ринга. Остальным явно было повеселее, а те, кто употребил, так и вовсе устроили здесь какого-то рода танцпол.

– Братан, всё будет четко! Бей в челюсть, чтобы не схлопотать, и всё будет!

– Да уж, ты не думал пойти в тренеры? Отлично получается! Всё так просто и понятно!

– Отвали!

– Что? Я не слышу!

– О-Т-В-А-Л-И!

– А, тогда я с первого раза понял! Думал, музыка перебила что-то умное, а оно всё как обычно!

Дэнис, улыбающийся своей немного не досчитывающейся зубов обворожительной улыбкой, показал Лео средний палец, в ответ на который Лео тоже улыбнулся.

– Вот ты мне и темку предложил, конечно! Бойцовские ямы!

– Тебе же нужны были деньги? Что ты теперь менжуешься?

– Да не менжуюсь я! Стремно просто!

– Расслабься, у тебя сноровка что надо! О, щас начнется! Ну всё, родной, давай! Я рядом!

Ведущий-рефери, одетый в черный широкий спортивный костюм с прикрытым маской лицом, как и у многих здесь, вышел в центр ринга, подзывая бойцов. Лео и парень примерно одних с ним лет, но явно бывший крупнее, приблизились друг к другу.

– Ну что, псы, готовы?! Вы всё знаете! Правила простые – никаких правил! Никакой защиты! Только вы и ваши кулаки! Всё ради денег! Толпа, дай шуму! Н-у-у-у что?! Поехали! По углам! Воу-воу-воу! Фас!

Музыка стала еще громче. Казалось, что ее шум задает ритм сердца, и, если резко ее выключить, можно убить с десяток человек. Толпа свирепела, возбужденная и предвкушающая зрелище. У всех были потные лица, всем было тяжело дышать спертым воздухом, стоящим в подвале.

Лео, одетый лишь в шорты, весь уже мокрый, стоя в стойке, был на взводе. Его сердце билось с неистовством, а конечности подрагивали. Он думал о деньгах, думал о репутации, об уважении, но думать он лишь старался, в то время как на самом деле все его мысли крутились вокруг иного:

«Зачем мне это? Я не хочу всего этого!»

«Зачем я влез во всю эту историю? Что я хочу этим доказать? Кому? Близким? Они и так бы меня любили! Зачем я влезал в ту грязь? Быть крутым? Вот теперь-то я, конечно, крут! Боже, что за бред!»

«Есть ли путь назад? Хоть какой-нибудь? Может, рассказать всё Вергесу? Может, они меня простят? Может, помогут Илли? Ну хоть что-нибудь можно сделать сейчас?»

«Ну почему? Почему? П-О-Ч-Е-М-У? Всё так складывается? За какие грехи мне всё это? За что мне этот тяжкий груз? Черт, сейчас начнется!»

Лео увернулся от прямой двойки, направленной ему в лицо, классическим шагом в сторону с приседом. Отличная возможность – есть окно! Небольшой рывок, сокращение дистанции, удар в печень! Снова уворот, хук проскакивает мимо лица. Нужно разрывать дистанцию. Черт! Парень так не думает, он наступает и встает в клинч. В нем больше весу, тяжело бороться – видимо, решил придушить! Лео метит коленями в ребра: раз, два, три! Тот немного просел, но видно, что взбешен, сейчас бросит! Переступая с ноги на ноги, тяжеловес вцепился руками в Лео и одним движением, подсекая ногу, перекинул его через бедро. Глухой удар тела об пол пробился сквозь музыку. Лео закашлял – он неправильно упал всем телом, в частности спиной, пластом, так, что воздух вышел из его легких разом, а голова закружилась. Нужно вставать! Срочно! Оппонент уже хотел закончить ударами в лицо бой, но в последний момент Лео покатился по рингу, надеясь встать позже. Катится, вот возможность встать, приподнимается на колени. Нет! Слишком близко! Тот уже заносит руку для нижнего удара. Нужно перекатиться. Оп! Ура, на ногах! Можно работать дальше, держа дистанцию. Лоу-кик от Лео прижигает бедро парня по имени Зак. Они знакомы, никогда ничего не делали друг другу плохого.

«Чувствуешь себя из-за этого последней сукой! Продажной тварью! Кто-то зарабатывает телом! Кто-то языком! Лицом! Кулаками! Все мы здесь какие-то шлюхи, выставленные напоказ. Хочешь бери, хочешь не бери, но ведь я прошу, чтобы брали! Мне нужны деньги и всем им нужны деньги! Всем, здесь живущим! Почему я в гневе? Да потому что я вижу пару мразей из Верхнего, здесь стоящих! Потому и ставки сегодня высокие! Туристы, мать вашу, разбрасываются деньгами, смотря на нас, как на животных, потому что мы в клетке! Но здесь звери только вы, подонки! А мы лишь загнанные жизнью в тупик люди, лишенные детства, юношества и молодой светлой поры! Мы просто куски мяса, продающие себя! У Зака мама в больнице – ей скоро конец, а он любит ее безумно. А у меня сестра проститутка, у которой едет крыша без таблеток, которые никто ей не дает, потому что лечить нас никто не хочет, и друзья мои из-за меня в беде! Я бью его! Я бью его по лицу! У него сочится кровь из брови! Глаз заплыл! Гематома на ноге! Отлично, я бью лоу-кик! Шлепок, а он шипит, потому что шину я ему спустил, а ходить больно! Да и у меня рожа вся в крови. Он мне нос разбил, а я даже не заметил, потому что думаю о них всех. У меня Эмми, слишком маленькая, чтобы ее любить, и слишком взрослая, чтобы ее не любить. Что я могу?! Лишь помочь ей стать лучше, увидеть лучший мир, а самому издохнуть здесь, как собаке, потому что жить, зная, через что я прошел, через что прошли все они, я не могу. Даже спасись Иллинес, моя сестра, от своей участи, как мне смотреть на нее, зная, что она столько вынесла? Эта жизнь укусила меня своими ядовитыми клыками, и я чувствую, как яд заполняет мое сердце! Этот яд печали – от него нет спасения. Я рыдаю, зная, что забираю у Зака родную мать, но ей всё равно конец, а мне деньги нужнее! Да почему мне-то они нужнее? Кто это решает вообще? Я не могу так жить, вокруг всё давит, нельзя сказать, что они обузы, но они все грузы, которые не вывозит моя душа. Вот бы всё это кончилось! Зак, ударь меня так, чтобы я издох тут на месте! Будь сильнее меня! Не думай о том, о чем думаю я! Ах ты, тупица, я знаю, что у тебя доброе сердце, тупорылый ты имбецил! Забудь об этом! Я хочу сказать тебе это, но не могу! Вместо этого апперкот, твоя челюсть смыкается. Ты еще стоишь на ногах. Я подсекаю тебе ногу, и ты валишься, но потом опять встаешь! Я пробиваюсь через твою вялую защиту, бью в лицо, подсекаю ногу, и ты опять падаешь, но опять встаешь, неугомонный, думаешь о маме! Да ложись ты уже, хватит! Либо убей меня на месте! Встаешь опять! Я обхожу тебя сбоку и заношу удар! Бах! Гулкий треск, словно сломалось дерево. Моя костяшка попала тебе прямо в орбитальную кость. Ты уже не встанешь, потому что твое сознание теперь удалилось на несколько часов куда-то очень далеко. Толпа ревет: ставок на меня было мало, ведь я меньше Зака, а теперь он лежит, трясется, а рефери его пытается привести в чувства. Я не хочу видеть его взгляд – хоть бы у него не получилось. Я сорвал куш. Должен быть, сука, счастлив! Должен, потому что меня купили! Должен, потому что мне это нравится, как бы я ни врал себе! Охрененное чувство победы и причиненной боли, уносящее столь же далеко отсюда, как и полученный нокаут! Как же мне омерзительна эта сраная жизнь!»

Что-то случилось. Поток свежего воздуха хлынул потопом в подвал. Сквозь музыку слышно, как все орут, но не от счастья же. Дэнис машет рукой – у него сумка с деньгами. Указывает куда-то в сторону… Черного выхода? Лео плохо видит, кровь застилает глаза. Кто-то подбегает к нему, пытается заломать. Не выйдет. Наотмашь Лео выбрасывает удар, и тело с грохотом падает навзничь. Он вытер лицо, взгляд прояснился, к нему уже подбежал Дэнис, сующий в руки его вещи и толкающий его к черному ходу. Лео обернулся: в зале вовсю царил какой-то хаос, а подле него в метрах двух лежал вырубленный им ординатор. Холодный пот пробил его тело.

– Дэнис, что я наделал? Ты где был? Когда я его…

– Да какая уже разница?! Бегом отсюда! Их там дохрена!

Толпа ординаторов пыталась пробиться сквозь публику к Лео. Зрителям в одном лишь нельзя было отказать – в верности своим удовольствиям. Они прикрывали того, кто дал им шоу, позволяя Лео выбежать их подвала.

Два друга долго бежали по улицам, стараясь не нарваться на патруль.

– Что они вообще здесь делают?! Им никогда до нас не было дела, а именно сегодня вот им захотелось прийти, что ли?! Что за дела вообще?

– Лео, я в натуре не знаю, клянусь! Сам в шоках полных нахожусь.

– Я вырубил его, брат! Вырубил ординатора! Они же мне этого не простят! Им тут никто слова сказать не может, а вот те раз, взяли и рубанули. Это вообще наперекор мировому порядку идет!

– Придумаем что-нибудь! Забей, смотри сколько бабла – всё твое! – он показал ему сумку, набитую купюрами.

– Ага, классно. У Зака мама в больнице.

– Да, я знаю, Лео. Я знаю. Но я не знал, что ты с ним биться будешь.

– Да какая к черту разница с кем? Все сюда приходящие идут лишь от горя либо от положения бедственного. Здесь каждый проигравший теряет не деньги, а что-то гораздо более ценное. Все в Хинксайде привыкли биться как в последний раз, потому что для нас любое поражение может стать последним.

– Что сейчас будем делать?

– Мне нужно залечь на дно. Сука! Смысл этих денег, если я не могу работать – они ведь меня ищут! Ох… Мне надо встретиться с теми, кто набил рожу Лето.

– С тобой сходить? Ты же знаешь – мне не в лом!

– Нет, Дэнис. Я сам схожу. Ты психанешь и устроишь там концерт.

– Ты хоть расскажи, что за история вообще? Всё равно пока идем.

– Да что тут рассказывать? Ты же знаешь работу Илли, знаешь, что я хочу помочь Эмми, тебе, Лето, себе, в конце концов. Знаешь, что не хочу быть жалким, ничтожным человеком, тем самым лохом, засыпающим в трамвае стоя. Ну и вывели меня на тех, кто может помочь. Сказали, что скоро придет новый порядок и всё поменяется, что они работают на очень влиятельных людей, которые, в свою очередь, подчиняются одному человеку, а если я захочу, то со временем сам смогу с ним увидеться, потому что сейчас нужны люди. Влез я в эту игру, выполнял разные задания для них. Где-то что-то стащишь, где-то поможешь съездить из человека выбить долг, посмотреть за кем-то, деньги обналичить. Со временем просьбы стали всё жестче и жестче. В какой-то момент мне предложили человека убить – сказали, что это будет такая инициация. Я не согласился с ними, сказал, что выхожу из игры – надоело мне такое. Я думал, что буду крутым, но такая крутость – кому она вообще нужна? А они мне: «Так не пойдет, крысюк, ты либо с нами, либо все». Спорили мы с ними долго, и по итогу они мне назначили ультиматум: либо я им приношу деньги, либо они меня сдают ординаторам, а сами-то откупятся без проблем. Кто будет бредням парня из Хинксайда верить? Вот такая история. Поэтому деньги эти я несу им, а вот что мне делать дальше, я без понятия, дружище…

–Мда-а-а… Ну и дела. Так, может, их тоже рубануть?

– Ты идиот? Я же говорю, там люди за ними стоят серьезные.

– Как по мне, так они просто шохи. Ну, смотри сам, конечно. Я всегда на твоей стороне. А ты обратил внимание?

– Что людей много везде? Да. Центральный район никогда не был таким оживленным, да и туристов что-то многовато. Куда они все идут? Кажись, на торговой аллее все собрались. Странно, там же никогда ничего особо интересного не было, да и заведения там так себе. «Амрита» только ничего такая, но нам там делать нечего.

– Да, походу, реально в «Амриту» идут. Что-то там неладное. Да и вообще, район-то прям цвести начал: нас здесь не было всего пару месяцев, а он так разросся. С чего бы это?

– Не знаю, Дэнис, не знаю. Дурное у меня предчувствие. Я спрошу у Соласа.

– А тебе куда?

– Я дальше найду дорогу, не переживай. Увидимся!

Нулевой этаж проскочил на таблоиде лифта, опускающегося до минус один, минус три… Минус восемь… Двери с металлическим скрежетом открываются, предоставляя вид на длинный, кажущийся бесконечным, серый коридор, освещенный настенными тусклыми лампами. Неторопливо, выстукивая тростью в такт своих шагов, Синар Минамото брел по туннелю, пока не приблизился к его концу – началу чего-то большего. Перед его глазами разверзлись огромные врата в виде круга с трапециевидными углублениями – несколько метров в длину и ширину, а толщина корпуса была такая, что всякие попытки взломать хранилище прошлого заняли бы у воров несколько десятилетий.

Вставив свой причудливый ключ, насчитывающий несколько столетий своего существования, Синар провернул его, а затем услышал, как издали свой тревожный сигнал сирены, намекающие, что необходимо отойти в сторону. Гулкое шипение пара свистом и звоном отражалось в ушах, а от поднявшегося грохота и скрежета открываемых врат хотелось зажмуриться. Столько же неторопливо, как и всегда, задумчивый Синар, растирающий между пальцев свою тонкую, но длинную, спадающую до груди, седую бородку, брел в глубь хранилища – к заархивированной библиотеке.

– Хм… Что же мне искать? Вещества? Больно много. И не оружие… – бормотал он себе под нос. – Пожалуй, пробегусь по истории. Если что важное и было, то только там. А это у нас что?

Синар приметил небольшой том «Собрание органических производных на базе…» – последние слова стерлись. Взяв в руки том, Синар расположился у столика для чтения, внимательно изучая потускневшие до желтизны листы старого пергамента:

– Лоза Мутамина? Хм… Необходимый для проведения процесса трансмутации органических объектов реагент, добываемый из садов Мутамина… А, вот оно! Сад Мутамина – лаборатория-экосистема, представляющая из себя живой, обладающий разумом и волей единый организм, расположенный в сферическом куполе… Имеет систему кровообращения и внутренние органы, расположенные внутри «сада»… Лоза Мутамина представляет из себя регенерируемый отросток извивающейся плоти, содержащий в себе чистейшую, переработанную внутри организма эссенцию цветка дьявола, пригодную для формирование новых форм жизни, имеющих значительно повышенную скорость обмена веществ… Достигающих зрелости за несколько дней… Пригодных для… Уничтожения других форм жизни… Какой кошмар! Но что за „цветок дьявола“?.. Не вижу нигде про него информации.

Раз за разом Синар открывал древние книги и фолианты, всюду натыкаясь на некий «цветок дьявола», но почему-то не встречал нигде ни описания, ни точного применения. Казалось, что в библиотеке просто отсутствуют важнейшие элементы взаимосвязи.

– Ничего не понимаю… – снова бормотал он себе под нос, – что это за цветок? Вот упоминания об опытах по скрещиванию с террагеном… Развитие псионических способностей… Нейтрализация эффекта изнашивания организма, сопровождаемого старостью, болезненностью и иммунодефицитом… Достижение новых форм человеческой эволюции!.. Что бы этим ни являлось, хвала Богам, что ныне мы с этой гадостью не встречаемся! Человек не должен жить вечно и не должен быть Богом! Радость наша в возможности застать мир глазами дитя, а спустя много лет посмотреть на него взором старческим. Люди слабы и с годами становятся лишь слабее, но потому мы и строим общества! – хлопком он закрыл толстую книгу, как бы ставя точку в своих убеждения. – И в этом наша сила!

Взгляд его скользнул по бесконечным пролетам хранилища, уставленным достижениями прошлой эры, и казалось, что нет им конца. Хранилище было столь огромное, что блуждать в нем можно было несколько часов, не находя ему конца и края, словно бы блуждая на границах расширяющегося космоса.

– Да… В этом наша сила… – как-то неуверенно пробормотал он, проходя мимо древних сияющих доспехов в размере четырех комплектов из черно-золотого блестящего металла необъяснимой крепости.

Последний раз оглянулся он вокруг, посмотрев на высокие, стометровые потолки, на которых была выгравирована колоссальных размеров фреска, где своими полуслепыми глазами Синар заметил то, чего не замечал раньше, – вся фреска была усеяна изображениями небольших бледных цветков, будто бы прорастающих под ногами предтеч-правителей.

– Что же ты такое?..

Лео прошел несколько кварталов шумного центрального района и завернул в темную подворотню, где и ранее встречался с бандитами из шайки.

– Ну че, принес?

– Да, вот сумка.

Они выхватили у него сумку и пересчитали быстро деньги.

– Маловато будет.

– Что? Вы гоните? Здесь денег больше, чем мы договаривались!

– Ты долго тянул, а аппетиты растут, поэтому этого мало, – толстомордый бритоголовый мужик не то что говорил, а практически рычал. – Че с тобой? Покоцанный какой-то.

– С боя только. Деньги зарабатывал, – голос Лео был холоден настолько, насколько только мог был холоден человеческий голос, а всю его душу заполняла ненависть.

– Вот оно че. Ха-ха-ха! Вот оно тебе надо? Мы тебе такую работенку предлагали непыльную, а ты решил возиться в этих ямах. И как тебе?

– Да уж достойней будет, чем быть обычным беспонтовым бандитом!

Рядом стоящий амбал моментально ударил своей кулачиной Лео в живот, да так, что тот едва не упал в обморок, держась за бок, еле дыша.

– Слушай, ты, мелкая паскуда! Ты так базарить будешь, мы тебе язык вырежем, чтобы тебе орать сложнее было, а потом пальцы отрежем! Или нам к твоей сестре наведаться, а? Может, смазливую мордашку твоего дружка сделать менее симпатичной? Если ему две кости сломать, то он до конца жизни будет похож на еле ходящий кусок дерьма! Ты слышишь меня! – он дал Лео пощечину. – Але, дегенерат! Ты услышал меня? Мы тебе на лбу набьем тату «Крыса», если ты еще раз что-то такое звизданешь, понял, свинорыл? Понял, я спрашиваю тебя?!

– Да, понял…

– Ну и всё тогда, вали отсюда, дура!

Они толкнули его за угол, а сами уселись в автотерр и уехали под звуки громкой музыки и раскатывающего хохота.

Он весь трясся, а спустя лишь пару секунд из его глаз ручьем полились слезы. Лео уселся на колени посреди темной и грязной улицы, из его горла, потихоньку нарастая, вырвался раскатистый, прерывистый отдышкой плач. Он упал набок и свернулся в клубок среди луж и мусора. Начался дождь.

– Илли, я дома!.. Илли? Иллинес!

– Да, милый, я здесь… На кухне!

Лео зашел домой. Небольшая квартирка, бедная, но ухоженная, протянула к нему свое тепло, в которое он рад был укутаться.

– Ах-х! Лео! Что случилось? Ты весь в грязи!

– Да это я так… Упал просто.

– А что с твоим лицом? Да тебя побили, солнце! Кто это сделал? Те уроды? Или кто-то другой? Или на работе? Что же произошло? – худощавая девушка немного старше Лео бегала вокруг него, рассматривая каждый синяк. На ней была тонкая черная футболка с длинными рукавами, скрывающими даже кисти, и короткие шорты, скрытые под висящей футболкой. Она была подобна цветку, выросшему в поздний период лета, когда уже близится осень, – в самом рассвете сил, но уже тускнеет: красивая, но омраченная слишком рано наступившей осенью жизни.

– Ну-ка пошли в ванну! Так дело не пойдет! Нужно мыться, лечиться, а потом отдыхать. О, Боги! – Лео снял с торса всю одежду, обнажая пеструю кожу, покрытую местами такой синевой, что, кажется, вот-вот начнет гнить, а особенно на животе, в месте, куда ударил его амбал. – Лео, это ненормально!

– Ну, еще бы… Давай я помоюсь сначала, а потом ты меня подлатаешь.

– Ладно… Ой-ой-ой!

Приняв душ, он рассматривал в маленькой светлой ванной свое чистое тело, украшенное лишь гематомами и ссадинами.

«Лампа тускловата», – подумал он, выходя из ванной.

– Садись быстрее на диван. Я чайник поставила. Будешь? Я тут печенье купила, немного сладостей. Сварила супчик. Я сегодня выходная, а вчера смена была хорошая…

– Никто не обижал?

– Брось, Лео. Ты же знаешь наших клиентов. Просто очередные грустные люди, которые лишь хотят немного тепла.

– Прости, я всё никак не могу им поверить.

– Я знаю и не держу зла. У тебя есть право на свое мнение, но я в полном порядке и не чувствую себя гадко.

– Я лишь не желаю тебе такой жизни. Они жалкие, слабые, ничтожные люди. Я бы покончил на их месте с собой, нежели заставлял кого-то за деньги утешать мою печаль. Ладно если бы ты просто говорила с ними, но как подобное может лечить душу?! Скоты они самые обыкновенные. Ненавижу их.

– Эх, Лео, – она погладила его щеку, усеянную ссадинами, – ты добрый мальчик, оказавшийся не в том мире. Я люблю тебя, ты ведь знаешь.

– Но ведь и я тебя люблю, ты моя семья, больше никого из родных у меня нет. Поэтому я и не могу смириться со всем этим. Поэтому я влез во всё это!

– Влез во что?

– Да во все! В проблемы, в темные дела, в бои. Не хочу я, чтобы мы так жили!

– Лео…

– Надоело мне все! Подлая, скотская жизнь! Почему все умнее, смиренней, мудрее и спокойней, чем я? Я один, что ли, в бешенстве и ярости от всего?! Сколько это еще будет продолжаться?! Даже ты так легко относишься к этому! Будто у тебя всё хорошо!

– У меня не всё хорошо.

– Да, я знаю. Прости, Илли, – он погладил ее руку, заскочив под глубокий рукав, а она не успела вовремя ее убрать, не желая его обижать.

Лео взглянул на свои пальцы: влажные, покрасневшие и пахнущие железом. Их взгляды пересеклись: Илли закусывала губу, пытаясь улыбаться, а на ее глазах наворачивались слезы, но она не бросала попытку улыбнуться ему. Лео уставился на нее разбитым во всех смыслах лицом и хотел бы пустить слезы, да не мог – лишь тупо смотрел на нее, умирая глазами.

– Я не хотела, Лео… Просто… Просто не могла остановиться. На работе хоть думаешь только о работе, а здесь… Я им как врач, а они просто окружают заботой. Это ведь не престижный публичный дом, где делают «такие вещи!», это же просто, считай, лечебница для своих… Все друг другу помогают.

– И я тебе помогаю, дорогая, – он вложил ей в ладонь пластиковую оранжевую баночку.

– Где?.. Где ты их достал?

– Купил.

– Они ведь стоят нереальных денег, Лео! Ты столько не зарабатываешь!

– Сегодня вот заработал, – он улыбнулся, и его губа треснула, пуская маленькую ниточку крови. Лицо, старающееся показывать только добрые эмоции, выглядело комично из-за опухшего и опустившегося глаза, но по-своему обворожительно.

– Давай зашиваться, сестренка. Сначала тебе, потом мне.

Приподнимая рукава футболки, можно было увидеть несколько длинных вертикальных линий вдоль предплечья. Не очень глубоких и сделанных неправильно – грубая попытка. Его этим не удивить. Это ясно, если приглядеться к ее рукам, на которых еще не зажили старые шрамы. По отработанной схеме он взял медицинский запайщик и методично залил биоклеем ее раны. Лео давно купил за круглую сумму этот инструмент, чтобы не пришлось криво зашивать иголкой раны, оставляя уродливые рубцы.

– Вот и все! Почти не больно.

– Да, Лео, совсем не больно. Давай теперь тебе.

– Не стоит. Я просто протру со спиртом – у меня маленькие ссадины, можно не тратить клей.

– Тогда я тебе чаю налью. Ох, уже остывать начал!

– Хорошо, милая, давай выпьем чаю.

Иллинес открыла оранжевую баночку и, вытряхнув из нее одну пилюлю, запила ее чаем. Моментально ее лицо стало спокойней. Следующий глоток был куда вкуснее.

– Как, вы говорите, его зовут?

– Итан. Успешный студент, поступает в Академию Прогресса, но интересуется направлениями, которые изучать запрещается. Что вы хотите от него, советник Эйген? Мы сделаем всё необходимое.

– Пока что ничего. Просто интересно, насколько пользуется тематика террагена спросом у молодого поколения. Мы ведь расследование проводим, собираем информацию… И прочее-прочее… Хотя к чему вам это знать? Итан, да? Спасибо, профессор, – вальяжно и нахально, будто витая в облаках, он вышел из кабинета.

«Итан, Итан, Итан… Хм, это может быть интересно!»

Одетый в идеально серый свободный костюм, Эйген Грау, специально цокая каблуками своих дорогих ботинок, шел по мраморным полам Хрустального Шпиля, двигаясь к кабинету декана Академии Прогресса Альбера Кроу. Найдя его и не стучась, он зашел в дорогой кабинет, выполненный из красного дерева и местами украшенный золотыми вставками. Посередине кабинета стоял большой стол, на котором расположилась маленькая позолоченная табличка «Альбер Кроу – декан Академии Прогресса».

– Альбер! Приветствую!

– Советник Эйген! Ха-ха, как обычно, без стука, – профессор не удержался от ехидности в сторону советника.

– А разве вам есть что скрывать? Всё равно я всё знаю – это ведь моя работа. При мне можно ходить даже нагим – не удивите. Ой, София, здравствуй! Не сразу тебя увидел. Excusez moi, – фамильярно, стараясь быть вежливым, поклонился Эйген.

– И мне тоже можно ходить нагой? Не удивлю?

– Э-э-э… Ну, конечно! Если хочется, то можешь. Кто я такой, чтобы тебе запрещать. А удивиться я теперь просто не могу!

– Так, советник, чем можем служить? – постарался побыстрее ответить на все вопросы Альбер Кроу, чтобы избавиться от советника.

– Ах да, я же по делу. Фух, совсем вылетело из головы. У вас тут студентик образовался. Зовут его Итан, работать желает с террагеном. Что скажете?

– Хах! Не так уж это и страшно. Многие студенты хотели с этим работать, да вот только материал взять негде. Да и интерес мне их вполне понятен. Поступит, поработаем над проблемой, а затем парень и сам не захочет к ней возвращаться.

– Да-да, конечно, да вот только материал у него есть.

– Что ты имеешь в виду?

– То и имею. У него есть терраген-технология. Хранилище уже обыскали – ничего не пропадало. Он сделал ее сам и наверняка захочет выступить с ней.

– Немыслимо! Никто не может синтезировать терраген, сидя дома и ковыряясь в каких-то шестеренках. Для этого необходимо реакторы Хрустального Шпиля, шахты «Нефрита» и в целом активный лабораторный отдел.

– Да вот только парень сделал это дома сам. Как мне кажется, вы не туда смотрите: вы думаете, что он воспроизвел что-то старое, но что если он совершил что-то новое? Скажите мне, возможно ли использовать работающие легальные технологии для разработок новых вариаций этих самых технологий?

– В концепции ничего не мешает этот процесс проделать. Но я не помню, чтобы кто-то пробовал… Все убеждены, что терраген был вершиной технической мысли, а тут парень сделал что-то новое на его основе. Эйген, ты ведь понимаешь, что это нужно остановить как можно скорее, если это, конечно, правда?

– Ну конечно, – его лицо не выражало ни капли эмоций, ни лжи, ни честности. – Мне нужно, чтобы после демонстрации он был прилюдно отречен от Академии и выдворен вон. Дальше мой отдел с ним сам разберется. Альбер, подумай только, а если это государственный заговор? Никто не сыщется парня, если он влез в большую игру. Сплошной головняк с этими студентами. Сделай, что прошу, и забудь про него.

– Да, советник Эйген, понимаю.

– Тогда договорились. Хорошего вечера! София, au revoir. – Быстро его фигура покинула кабинет, будто находиться ему здесь было тошно.

– Вот так всегда – как гром средь белого неба! – подытожил встречу Албер Кроу.

Серый особняк Эйгена расположился на склоне горы, стоя как бы в стороне от всех остальных. Из его высоких панорамных окон было видно весь город. Стоя на огромной открытой веранде с бассейном и голографическим камином, Эйген вглядывался в Нижний город, покручивая в своем бокале белое вино.

– Вы хотели меня видеть, господин?

– О, здравствуй, Дюран! Как твои дела? Как мои дела?

– Всё в порядке.

– Да что ты? Правда? А мне кажется, что что-то не так.

– Не понимаю, о чем вы.

– Как там продвигаются новые вкусы? Смогли чего-то нового добиться?

– Мы работаем в режиме, соотнесенном с графиком, и всё еще…

– Да плевать мне на график, Дюран, меня волнует только работа. Есть что-то?

– Нет, еще нет.

– А почему?! – Его лицо налилось гневом, а вино вылетело из бокала куда-то в неизвестность.

– Это довольно сложный процесс, господин. Синтезирование новых вкусов требует времени, особенно если большинство комбинаций были уже перепробованы.

– Скажи это оборванцами из Хинксайда, идиот! Ты знаешь, по какой причине все туристы там?

– Нет.

– Думаешь, они там, чтобы занюхать? Оттопыриться? Вдуться, кольнуться, съесть пару таблеток? Нет! Они там, чтобы пожрать, мать твою, имбецил! Пожрать, попить, отдохнуть, попробовать что-то новое! Н-О-В-О-Е в Хинксайде! Ты понимаешь, как это звучит? То же самое, что искать золото в свинарнике или хороший вкус в Харттауне. Какого хрена, Дюран, делают туристы в центральном Хинксайде, ищущие новые вкусы?

– Э… Я не знаю.

– Так иди и узнай! Экаешь тут стоишь! Порошочки, цветочки – что они там выращивают? Что эта рептилия там удумала? Бриара ко мне – быстро! Мы начинаем свою компанию! Хм, с чего бы начать? «Здравствуй, Киллиан! Я знаю, что ты не сдох!» Наверное, как-то так.

Спустя несколько часов в особняк явился Бриар: крупный, короткая стрижка, темная кожа, скулы как два кирпича, воинственное лицо и форма офицера ординаторов.

– Бриар! Зердан отправил тебя вниз с определенной целью. Мне нужно, чтобы ты сделал кое-что еще. Передай это письмо адресату. Дюран заплатит тебе половину сейчас и половину по исполнении.

Бриар оглянул письмо и, посмотрев на адрес, спросил:

– Что вы удумали, советник Эйген?

– Я плачу тебе не за вопросы, а за молчание. Зердан в курсе, но мне необходимо также, чтобы несколько экземпляров попали ко мне мимо него. Понимаешь? Чего ты кривишься? Тебе заплатят куда больше, чем обычно. Так еще и с двух ресурсов. Не выделывайся, Бриар. Ты и так везучий – хорошо устроился.

– К чему деньги мертвецу? По этому назначению в форме не ходят. Меня пристрелят.

– Не переживай. Там уже наверняка в курсе. Скажешь, что ты от меня, и отделаешься лишь легким испугом и чувством человеческого пренебрежения к тебе. Ступай.

Эйген сидел внутри своего большого зала, освещенного приглушенным тепло-песочным светом, весь поглощенный языками пламени, играющего в настоящем камине. Теперь в его бокале красное:

«Ох, что ты удумал, Киллиан? Я знаю, что это ты. И не я один это знаю. Что за темную игру ты ведешь? Ну, ладно: хочешь поиграть? Готовься к партии!»

Он сделал глоток, и его зубы стали багровыми.