Цитаты из книги Extract 18

Иногда спасение — это не поднять человека, а просто сесть рядом на пол, в этой тишине после музыки, и признать, что падать — тоже можно. Особенно если делать это очень и очень медленно.

Он не рыцарь на страже. Он узник в собственной башне, который боится, что дверь-то и не заперта. И больше всего — что сам её откроет.

Он отправил сообщение и откинулся на спинку стула. Свет лампы резал глаза. За окном шумела ночная Москва, а в комнате пахло кофе и одиночеством, которое он только что запечатал в слова и отправил в сеть, чтобы оно стало частью чужого, но такого узнаваемого портрета.

— Пацанство — это наша современная интеллигентность, Илюх. Только без соплей. Потому что интеллигент — это тот, кто понимает сложность мира и находит простые, железные правила, чтобы в нём жить.

В итоге он зашёл перед самым звонком, снова успев «на тоненьком». Он всегда всё делал «на тоненьком». Ждал, когда дело уже почти провалено. И на этом «почти» вырывался вперёд, цепляясь за самую тонкую, последнюю ниточку шанса. И всегда выигрывал. Он мог выиграть в любой игре, когда на табло уже 0:3 не в его пользу и матч формально завершён. Он не признавал поражений. Были лишь отступления. Но в итоге он всё равно возвращался и брал своё.

Свяжи Илья свою жизнь с подобной девушкой — и он непременно превратился бы в диктатора в отношениях. Настолько мощную власть над ним держала бы улыбка, что Илья ничего бы не смог противопоставить ей, кроме как грубого подавления воли своей возлюбленной. Будь он чуть мягче, нежнее — всё сопротивление было бы бесполезным.

— Перестань быть мишенью для чужих ожиданий, — произнесла она строго. — Что? Мишенью? — Стеша повернулась в сторону Ани. — Да. Мишенью. Забудь про любовь к ближнему. Перестань винить себя и изображать из себя центр вселенной. — Да как забыть? О чём вы говорите? Я должна… — Ты должна? Или все кричат, что должна? Стеша вздохнула и опустила глаза. — Все кричат, — Стеша опустила глаза. — Вот.

Он раскурил остаток недокуренной сигареты Ланы и рассмеялся, глядя на сигарету. Он снова это сделал. Докурил кем-то уже раскуренное. Вечно ему оставались одни остатки. В Стеше не было и половины от той, которую он знал год назад. Что-то её сожгло.

Но за этой стерильностью — пугающая тишина. Там, где не должно быть ничего «замысловатого», постепенно атрофируется сама способность к замыслу. И вот уже не ясно: эстетика ли сделала тебя спокойной, или ты просто выхолостила себя до состояния идеальной, но пустой вазы.

В общем, клин-герл — это вовсе не про эстетику, это социальный контракт. Даже больше — это диагноз эпохи, которая боится женской сложности больше, чем женской пустоты. И пустота, упакованная в глянец, побеждает.

В очереди перед заказом стоял молодой парень в спортивной одежде и кроссовках. Кроссовки… Слабое место Ильи. И одно из определяющих человека. Илья внимательно оценил обувь. Белые кроссовки, без… Ничего. Ни логотипа, ни намёка на производителя. Наверняка дешёвая искусственная кожа… Нет логотипа, нет самоидентификации, а значит, и ответственности. Бунтарь… Вне системы… Илья усмехнулся. Трус в безликих тряпках, который боится обозначить даже размер собственного эго.

— Значит, свобода и безопасность? — спросила Стеша. — Именно. Кофе и презервативы. Стеша посмотрела на свои колени. — Прям название дешёвого романа. — Не всё должно быть дорогим.

— Объясните тогда. Зачем здесь это? — она указала на гору. — Символы. Стаканчики — это свобода. — Свобода? В стаканчике с крышкой? — У свободы тоже есть пределы. — Аня улыбнулась. — Но не в этом суть. Стаканчик — это возможность купить кофе где угодно и когда угодно. Главный символ капитализма.

Катя тогда работала в университете — вела у первокурсников сопротивление материалов. Говорила, что это смешно: учить их рассчитывать балки, когда сама не может рассчитать свою жизнь.

Казалось, что весь абсурд остался за дверями университета. И он там и остался. Но от этого не полегчало. Потому что сюр сменился реальностью — худшим сюрреализмом из всех возможных.

И всё же одна мысль из этих книг зацепила Лану тогда: если мир может быть подделкой, то и мечты могут быть подделкой. Мы живём, и кажется, что всё это было — мечты, желания, планы. Но были ли они на самом деле? Или мы просто придумали их позже, когда потребовалось объяснить себе, почему мы не там, где хотели быть? Или забыли те, что были? А может, и нет ничего, кроме удобной словесной конструкции вроде «всегда мечтала», чтобы казаться себе и другим настоящими.

— С нами вы научитесь проектировать всё. Города, машины, отношения. — Отношения? — А машины вас не смутили? — усмехнулась девушка. — Извините, я просто не зна… — Да, отношения. Настоящие, реальные проекции. Не послышалось. — Всё следующее время вы должны только проектировать и проектировать. В конце концов любой человек есть проект самого себя.

«Ум — казна за семью печатями».

«Маленькие ошибки ведут к катастрофе, большие — тем более».