Цитаты из книги Кот Блед

Старость похожа на сужающийся коридор. Ты идешь – сперва свободно, уверенно, ненадолго замирая на перекрестках и поворотах, заглядывая в заманчивые отнорочки, и отовсюду навстречу бросается радостный сквознячок, а в конце каждого коленца – яркое пятно приближающегося света. А потом свет гасят – одну лампочку за другой, захлопываются торопливо калитки, стучат затворы, невидимые рабочие, суетясь, закладывают проходы, толкаются, подносят кирпичи и цемент. Коридор становится у́же, и вот ты уже задеваешь стены плечами, цепляешься макушкой, смахиваешь с волос шершавый сор, пригибаешься, и никакого света впереди, никакого света, только шаркающие шаги в густеющей темноте и ясное понимание того, что сворачивать некуда, да и незачем, и ничего не случится, не изменится, не сложится – никогда ты не заговоришь свободно на чужом языке, не переедешь в другую страну навсегда, не сменишь профессию, не влюбишься так, чтобы рыдать от счастья в ночную подушку, не скатишься, вереща, по откосу к зеленой речной воде.

И даже не обнимает тебя теперь никто и никогда.

Потому что старость – это когда до тебя никто не дотрагивается.

Вот планета Земля. Вот моя страна. Вот село Хреново́е. Бабушкин дом. Комната. Две раскладушки, две девочки и одна женщина с очень прямой спиной. Одна девочка, румяная, светловолосая, спит, полуоткрыв рот и обняв двумя руками подушку; другая, растрепанная, темноглазая, рыдает и трясется. Я вижу, как вскипают в углах ее некрасиво разинутого рта слюна и слезы.

Война, причитает девочка, – я не хочу, бабушка, я боюсь, война.

И женщина, совсем еще не старая, невысокая, кудрявая, пока еще не седая, говорит твердо и спокойно, как умеет только она.

Спи. Никакой войны больше не будет.

После бабушкиной смерти остались фотографии, книги, очень много книг, отрезы, эмбрионы так и не сшитых нарядных платьев, ни разу не надеванные праздничные туфли с гладкой, нетронутой подошвой и целый буфет доисторических сладостей. Мы отправляли бабушке посылки – с конфетами, зефиром, пастилой, с пряниками, мятными, обливными, которые она очень любила и называла жамки. Жамки покупались самые свежие, чтоб дышали. Упаковывались в промасленную бумагу. Слой за слоем. В дефицитную фольгу. Но бабушка никогда не ела то, что мы присылали, сразу. Только доедала то, что могло испортиться. Дожидаясь своего часа, сладости черствели, подергивались сизой мутью, сохли. Старели. Бабушка открывала буфет, доставала вазочку с окаменелостями. Ставила на керогаз чайник.

Садилась за стол – всегда прямо, облокачиваться было нельзя. Почему? Просто нельзя. Спина у человека должна быть прямой. Смотрела в окно. Разворачивала седую шоколадную конфету. Откусывала осторожно. И ела, день за днем, пока свежие конфеты в буфете тоже не обращались в камень.

Это была позиция. Жизнь, отобранная у себя. Отложенная на потом.

Стройная кристаллическая решетка огромного дня, сверкающая, незыблемая, иногда чуть сдвигалась, но основа, колыбель мира, все равно оставалась на месте. Просто время от времени мы ходили в гости к бабушкиным подругам – снимать пробу с нового варенья или знакомиться со щенком. Или на кладбище, к дедушке и другим нашим. Еще – в библиотеку, за свежими книжками. Это немного меняло расписание, но неизменно в нем находилось несколько часов нашего собственного, детского времени, в котором нет правил и запретов и можно играть во что угодно или просто валяться под старой грушей, уставившись в пятнистую солнечную крону или дрессируя нерасторопного жука.

Самые лучшие часы моей жизни.

Жизнь похожа на подзорную трубу. Сперва ты долго смотришь в будущее, замирая, предвкушая, ищешь глазами свою дорогу, вымощенную желтым кирпичом, надеешься, спешишь, потому что там, впереди, ждет, самую чуточку подернутый туманом, великолепный дворец, и сад, и ворота, увитые небывалыми цветами. И ты все прибавляешь и прибавляешь шаг, пока не понимаешь вдруг, нет, даже не понимаешь, а всем собой чувствуешь, куда на самом деле спешишь. На том конце трубы, за линией горизонта, – смерть, твоя собственная, единственная, персональная. Больше впереди нет ничего. Совсем. Но поскольку ни осознать, ни принять это невозможно, труба волшебным образом переворачивается – и ты начинаешь вглядываться в собственное детство.

Плацинды продавались на каждом углу — жареные, жирные, за 16 копеек, в промасленной бумажке; взбитые сливки в кафе “Гугуцэ” посыпали тёртым шоколадом и выдавали лакомкам столовую ложку, серую, алюминиевую, легкую. Всего за пару часов можно было выстоять любой из десятка сортов колбасы (копченая тоже наличествовала!), буженина и пастрома лежали, развалясь, на витринах, цена, даже стыдливо указанная за сто грамм, поражала воображение, но любая хорошая хозяйка умела приготовить не хуже. Мясо запекали в хлебе, в перце, в соли, в дефицитной фольге. В овощном на проспекте Ленина прямо в зале стояла взаправдашняя крестьянская телега — груженная живыми тыквами, синеглазой картошкой, помидорами, сухими связками лука и чеснока.

Жизнь пoхожа на пoдзорную трубу. Спeрва ты дoлго смoтришь в будущее, замирая, прeдвкушая, ищeшь глaзами свoю дoрогу, вымoщенную жeлтым кирпичoм, надeешься, спeшишь, пoтому чтo там, впeреди, ждет, самую чутoчку пoдернутый туманом, великолепный двoрец, и сад, и вoрота, увитые небывалыми цвeтами. И ты всe прибавляeшь и прибавляeшь шаг, пoка нe пoнимаешь вдруг, неe, даже не пoнимаешь, а всeм сoбой чувствуeшь, куда на самoм деле спeшишь. На тoм кoнце трубы, за линиeй гoризонта, – смeрть, твoя сoбственная, eдинственная, персoнальная. Бoльше впeреди нeт ничeго. Сoвсем. Но пoскольку ни осoзнать, ни принять это невoзможно, труба вoлшебным образoм перевoрачивается – и ты начинаешь вглядываться в сjбственное детствo. Этот переворот полон такого высокого милосердия, что хочется плакать.