Цитаты из книги 喀耳刻

Гнев и печаль, подавленная страсть, вожделение, жалость к самому себе – эти чувства хорошо знакомы богам. Но стыд и вина, раскаяние, внутренние противоречия нам неизвестны, их приходится осваивать как чужие земли, камень за камнем.

Я жалела тогда, что мы не зачали ребенка, он бы утешил Дедала. Но это была юная и глупая мысль: дети ведь не мешки с зерном, одного не заменишь на другого.

С ним так легко было говорить откровенно. Лицо его походило на тихую заводь, которая надежно сохранит в своей глубине что угодно.

Из множества смертных, живущих на земле, лишь о единицах боги когда-нибудь слыхали. Так уж все устроено. Смертный успеет умереть, пока до нас дойдет его имя. Поистине он должен быть подобен метеору, чтобы привлечь наше внимание. Просто хороший человек для нас все равно как пылинка.

Он хотел проверить, влюблена ли я по уши. Но от прежней моей бесхарактерности не осталось и следа. Днем я не лежала, мечтая о нем, ночью не шептала его имя в подушку. Он не был мне мужем, да и другом – едва ли. А был ядовитой змеей, равно как и я, и именно поэтому мы пришлись друг другу по нраву.

Я поймала пчелу и превратила ее в жабу, а скорпиона – в мышь.

И здесь обнаружила наконец предел своих возможностей. Какой бы действенной ни была смесь, как бы искусно ни сплеталось заклятие, жаба все равно пыталась летать, а мышь – жалить. Перевоплощение затрагивало тело, но не разум.

Мало-помалу я стала лучше слышать, как течет в растениях сок, в моих жилах кровь. Научилась понимать собственные намерения, отсекать и добавлять, чуять, где сосредоточена сила, и произносить нужные слова, чтоб вытянуть ее до предела. Ради этого мига я жила – когда все наконец становится ясно и заклинание звучит чистой нотой – для меня, меня одной.

Сколько ни используй одно и то же растение, у каждого срезанного цветка будет своя особенность. Одна роза откроет свои тайны, если ее растереть, другую нужно выжать, а третью – заварить. Всякое заклинание – словно гора, на которую предстоит взойти снова. И вынести из этого лишь знание, что взойти возможно.

Вот что я поняла: колдовство не божественная сила, приводимая в действие мгновенно, одной мыслью. Его нужно творить, нужно трудиться – замышлять и искать, выкапывать, сушить, крошить и растирать, готовить, приговаривать и припевать. Но и это все может не сработать, а у богов такого не бывает. Если растения недостаточно свежи, внимание мое рассеянно, а воля слаба, зелье в моих руках испортится, потеряет силу.

Все годы, прожитые с ними, выброшены как камешек в пруд. Рябь прошла по воде и исчезла.

Странные слова, подумала я... Но мне они понравились, в них будто крылся секрет. Снаружи вроде бы камень, а внутри – семя.

Как боги страшатся боли – не передать. Нет ничего другого, столь чуждого им, и потому ничто другое они не жаждут видеть столь болезненно.

No, I thought. I was not careful. I was reckless, headlong. He was another knife, I could feel it. A different sort, but a knife still. I did not care. I thought: give me the blade. Some things are worth spilling blood for.

I would like to say that all the while I waited to break out, but the truth is, I'm afraid I might have floated on, believing those dull miseries were all there was, until the end of days.

How many of us would be granted pardon if our true hearts were known?

I thought once that gods are the opposite of death, but I see now they are more dead than anything, for they are unchanging, and can hold nothing in their hands.

“You are wise,” he said. “If it is so,” I said, “it is only because I have been fool enough for a hundred lifetimes.”

So many years I had spent as a child sifting his bright features for his thoughts, trying to glimpse among them one that bore my name. But he was a harp with only one string, and the note it played was himself.

“I think I would not have been a bad king.” “Telemachus the Just,” I said. He smiled. “That’s what they call you if you’re so boring they can’t think of something better.”

But there was a contained quality to Telemachus, a quiet assurance that made him companionable without being intrusive. The creature he most reminded me of, I realized, was my lion. They had the same upright dignity, the same steady gaze with deep-set humor. Even the same earthbound grace, which pursued their own ends while I pursued mine.