Цитаты из книги Knife

Я вспоминаю, что в то время думал, что существует два пути, по которым фетва может пустить мою жизнь под откос, уничтожить меня как писателя: я могу начать писать “книги страха” либо “книги мести”. Оба эти варианта уничтожат мою индивидуальность и мою независимость и оставят от меня лишь то, что получилось в результате агрессии. Агрессия сделает меня своею частью, и я уже больше не буду собой. И потому единственный верный путь, единственный способ сохранить себя как писателя состоял в том, чтобы прийти к осознанию того пути в литературе, по которому я шел, принять дорогу, которую выбрал, и продолжать двигаться по ней дальше. Для этого требовалось усилие воли. И вот сейчас мне снова задают это вопрос. Кто я? И могу ли оставаться собой?

Почему я не сопротивлялся? Почему я не убегал? Я просто стоял там, как бумажная кукла-пиньята, позволяя ему расколотить меня на куски. Неужели я настолько слаб, что не предпринял ни малейшей попытки защититься? Неужели я такой фаталист, что был готов сдаться своему убийце? <...> Вот самое точное объяснение моим действиям, которое я смог найти: жертвы насилия переживают кризис осознания реальности. Дети по дороге в школу, молящиеся в синагоге, пришедшие за покупками в супермаркет, человек на сцене, мы все, скажем так, имеем устойчивую картину мира. Школа — это место, куда ходят учиться. В синагогу ходят молиться. В супермаркет — за покупками. Сцена — место, где выступают. Вот те рамки, внутри которых они себя видят. Насилие разбивает эту картину вдребезги. Внезапно люди больше не помнят правил — что надо говорить, как вести себя, какой выбор сделать. Они больше не понимают, что есть привычные вещи. Реальность рассыпается, и на ее место приходит необъяснимое. Страх, паника, паралич побеждают способность мыслить рационально. “Разумное мышление” более невозможно, поскольку, столкнувшись с насилием, люди более не знают, что такое это самое “разумное мышление”. Они — мы — теряют стабильность и даже утрачивают разум. Наше сознание больше не знает, как действовать.
В то прекрасное утро в прекрасном интерьере ко мне бегом приближалось насилие, и моя реальность распалась на куски. Так что, возможно, не так и удивительно, что в те немногие секунды, что у меня были, я не знал, что делать.

Когда у тебя серьезные повреждения, приватность тела практически перестает существовать, ты утрачиваешь единоличную власть над физической составляющей твоего собственного “Я”, над сосудом, внутри которого плывешь. Ты позволяешь это, ведь альтернативы нет. Ты отдаешь другим право быть капитаном твоего судна, чтобы оно не утонуло. Ты позволяешь людям делать с твоим телом то, что им угодно, — протыкать иглами, ставить дренажи, делать инъекции, накладывать швы и рассматривать твою наготу, — чтобы ты мог жить.

Во время этих бессонных ночей я много думал о Ноже как идее. Когда нож делает первый надрез на свадебном торте — это часть ритуала, призванного соединить двух людей воедино. Кухонный нож — важная составляющая для кулинарного творчества. Швейцарский армейский нож — помощник, способный выполнять множество маленьких, но важных задач, к примеру открыть бутылку пива. Бритва Оккама — концептуальный нож, нож теории, который отсекает кучу всякого дерьма и напоминает нам, что следует предпочитать самое простое из всех имеющихся объяснений более сложным. Иными словами нож — это орудие, оно приобретает значение в зависимости от того, как мы его используем. Оно нейтрально с моральной точки зрения. Неправильное использование ножей — вот что противоречит морали.

Я оказался заложником кровати с подключенной системой оповещения, которая начнет вопить, если я попытаюсь выбраться из кровати без посторонней помощи. Никакой свободы. Весь мой мир сжался до размеров этой вопящей кровати, а больничные кровати, на самом деле, предназначаются не для сна. Они нужны, чтобы ты оставался на своем месте, пока другие люди в любое время заходят к тебе и уходят, чтобы проверить основные показатели состояния твоего организма, взять кровь, дать тебе лекарства и спросить, как ты себя чувствуешь. Почему полицейские, сидящие около палаты, считают, что три часа ночи — самое подходящее время, чтобы рассказывать друг другу сальные анекдоты и ржать хриплыми голосами, остается непонятным. Почему лучшим временем для забора крови оказывается четыре часа утра, мне не объяснили. Почему Медсестре Глаз было необходимо прийти и зажечь яркий верхний свет, чтобы сменить мне повязку в пять утра, тоже осталось без объяснений. В половине шестого больница полностью просыпалась, начинался новый день, и я мог забыть про сон.

Элиза и я, мы решили, что не будем загадывать далеко вперед. Мы будем благодарны за каждый день этого самого сока и будем проживать его с полной отдачей. Каждый день мы будем спрашивать себя: как мы себя сегодня чувствуем? Как обстоят сейчас дела? Что было бы хорошо сегодня сделать, что бы мы хотели сделать снова, и, если хотим, как и с кем мы будем делать это? Какие вещи мы должны перестать делать, пока наши инстинкты не подскажут нам обратное? Кратковременность стала нашей философией. Горизонт слишком далек от нас. Мы так далеко видеть не можем.