Цитаты из книги Olay

Я лежала голая в резком свете операционной, мои ноги были согнуты в коленях, широко раздвинуты и привязаны ремнями. Я не понимала, зачем меня оперировать, из моего живота уже нечего было вынимать. Я умоляла молодого хирурга сказать, что́ он собирается со мной делать. Он встал между моими разведенными бедрами и крикнул: «Я вам не сантехник!» Это было последнее, что я слышала перед тем, как подействовал наркоз. («Я вам не сантехник!» Эти слова до сих пор эхом отдаются у меня в голове, как и все фразы, сопровождающие это событие. Фразы самые обычные, люди произносили их не думая. Но сколько бы их ни повторяли, сколько бы ни объясняли их социально-политические истоки, ничто не уменьшит жестокости этих слов: я их не «ожидала». На мгновение у меня перед глазами встает мужчина в белом халате и резиновых перчатках, он бьет меня и кричит: «Я вам не сантехник!» Возможно, он взял эту фразу из какого-то скетча Фернана Рейно, над которым в то время смеялась вся Франция. Но она до сих пор определяет для меня иерархию общества, словно дубинкой отгоняя рабочих и женщин, делающих аборт, от врачей. Нижестоящих от вышестоящих.)

Он сел на кровать и схватил меня за подбородок: «Зачем ты это сделала? Как ты это сделала? Отвечай!» Он буравил меня взглядом, его глаза сверкали. Я умоляла его не дать мне умереть. «Смотри на меня! Поклянись больше так не делать! Никогда!» Глядя в его безумные глаза, я подумала, что он действительно может бросить меня умирать, если я не поклянусь. Он достал бланки для рецептов. «Ты поедешь в больницу Отель-Дье». Я сказала, что хочу в клинику. Он настойчиво повторил: «В Отель-Дье», подразумевая, что больница – самое место для такой, как я. Он велел мне заплатить за вызов. Я не могла подняться. Он открыл ящик моего стола и взял деньги из кошелька.

На первом курсе я тайком мечтала о некоторых парнях. Я следила за ними: садилась рядом в аудитории, знала, в котором часу они приходят в столовую и в библиотеку. Теперь мне казалось, что эти воображаемые романы остались далеко в прошлом и принадлежат беззаботным временам, чуть ли не детству. На снимке, сделанном в сентябре предыдущего года, я сижу с распущенными волосами, очень загорелая, на мне полосатая блузка с вырезом и шейный платочек, я улыбаюсь, я озорная. Глядя на это фото, я всякий раз думала о том, что это последнее изображение, где я – еще совсем юная девушка, идущая по незримому, но неизбежному пути соблазнения.

Теперь «мир идей» стал мне недоступен, меня тянуло вниз, мое тело погрязало в токсикозе. Иногда я надеялась, что когда меня избавят от моей беды, я снова смогу размышлять, а порой думала, что мои накопленные знания были лишь муляжом, который теперь полностью распался. В каком-то смысле моя неспособность написать диплом была страшнее необходимости делать аборт. Она неопровержимо свидетельствовала о моем незримом падении. (Запись в дневнике: «Я больше не пишу, не работаю. Как найти выход?») Я перестала быть «интеллектуалкой». Не знаю, насколько это распространенное чувство. Оно причиняет невыразимые страдания.

Светило бледное ноябрьское солнце. Я шагала вперед, а в голове у меня крутился припев песенки, которая тогда звучала повсюду, «Доминик-ник-ник». Ее исполняла под гитару доминиканская монахиня, Сестра-Улыбка. Слова были поучительными и простодушными – Сестра-Улыбка не знала, что «ник» по-французски означает «поиметь», – но музыка поднимала настроение, хотелось приплясывать. Песенка подбадривала меня в поисках. Я дошла до площади Сен-Марк. Рыночные прилавки были уже закрыты. Вдали виднелся мебельный магазин «Фрожер», куда в детстве мама брала меня покупать шкаф. Я уже не смотрела на дверные таблички, просто брела без цели. Лет десять назад я узнала из газеты «Ле Монд», что Сестра-Улыбка покончила с собой. Там говорилось, что после оглушительного успеха «Доминик» у нее возникли большие неприятности в монастыре, она ушла оттуда и стала жить с женщиной. Мало-помалу она перестала петь, и ее забыли. Она запила. Эта история глубоко меня потрясла. Мне почудилось, что эта женщина, отвергнутая обществом, расстрига, вроде как лесбиянка, алкоголичка, даже не подозревавшая, что однажды с ней такое случится, была рядом со мной, когда я, одинокая и потерянная, бродила по улицам Мартенвиля. Нас разделяло время, но связывало ощущение брошенности. В тот день решимость жить дальше мне придавала песня женщины, которая позже умрет, так и не найдя выход. И теперь я отчаянно надеялась, что она всё же была хоть немного счастлива и что пьяными вечерами она (уже зная значение того слова) думала, что всё же как следует поимела праведных сестер.

Жан Т. заказал сэндвичи. Его оживление не угасало. Он со смехом сказал, что они с друзьями могли бы вставить мне зонд. Я не была уверена, что он шутит. Потом он рассказал, что жена его знакомого, Б., сделала аборт два или три года тому назад. «Кстати, она тогда чуть не умерла». Адреса у него не было, но он мог связаться с Л.Б. через газету, где та работала внештатным корреспондентом. Я знала ее в лицо, потому что училась с ней на одном курсе по филологии. Это была невысокая брюнетка в больших очках и со строгим лицом. На одном семинаре ее очень хвалил преподаватель. Мне стало легче оттого, что такая девушка, как она, сделала аборт.

Я начала этот рассказ неделю назад, сама не зная, буду ли продолжать. Я лишь хотела проверить свое желание написать об этом. Желание, неизменно возникавшее всякий раз, когда я работала над другой книгой, которую пишу уже два года. Я сопротивлялась, но не могла перестать об этом думать. Поддаться искушению было очень страшно. Но я говорила себе, что иначе могу умереть, так ничего и не сделав с этим событием. Это и будет моей единственной ошибкой. Однажды мне приснилось, что я держу в руках книгу о своем аборте, которую сама написала, но ее не найти ни в одном магазине, ни в одном каталоге. Внизу на обложке большими буквами значится: «НЕТ В НАЛИЧИИ». Я не поняла, был ли это знак, что я должна написать эту книгу или что делать это бесполезно. С тех пор как я пишу, само время пришло в движение и увлекает меня за собой против моей воли. Теперь я знаю, что полна решимости довести дело до конца, что бы ни случилось.